vazelin63 (vazelin63) wrote in libertarians_ru,
vazelin63
vazelin63
libertarians_ru

Categories:

М. Ротбард "Экономическая мысль до А. Смита" Глава третья, часть восьмая

3.8 Швабские либералы и атака на запрет ростовщичества



Примерно в то же время, когда св. Бернардин создавал свой великий труд, почти безвестный немецкий монах-доминиканец независимо от него разрабатывал сходные идеи. Иоганнес Нидер (1380–1438) был родом из Швабии, преподавал богословие в Венском университете и проводил реформу доминиканского ордена на юге Германии. Краткий трактат Нидера «О договорах торговцев» (De Contractibus Mercantorum) была написан около 1430 года, а около 1468 года был опубликован в Кельне уже после смерти автора; трактат регулярно переиздавался вплоть до конца XV столетия.
Нидер положил начало оправданию прибылей торговцев. Признавая значение предпринимательской роли торговца, Нидер подчеркнул, что торговля требует знания рынка, а для получения такого знания требуется трудолюбие, усердие и удача. Предпринимательские доходы оправдываются расходами, хлопотами и риском. При анализе рыночных цен Нидер сделал акцент на субъективной полезности, отводя ей решающую роль. Нидер, подобно Оливи и Бернардино, провел различие между объективной полезностью, присущей благу, и субъективной полезностью, статусу блага «в ценностной шкале людей». Нидеру было совершенно очевидно, что только эта последняя играет решающую роль при определении справедливой рыночной цены. Предвосхищая на четыре столетия Джевонса, Нидер предположил, что изменение в предложении блага ведет к изменению цены вследствие изменения его полезности. То, что рыночная цена, как результат общей оценки, определяет справедливую цену, у Нидера излагается совершенно ясно: «Правильная цена вещи зависит от того, что покупатели или продавцы думают о ценах». Тем не менее, там, где нет общего (сложившегося) рынка, Нидер присоединяется к мнению предшествующих схоластов, что продавцы, при определении запрашиваемой справедливой цены, могут использовать подход «издержки плюс …».
Хотя при определении цены рассматривается только субъективная полезность, в обосновании Нидером предпринимательского дохода присутствуют и тревожные признаки лангенштейновских «статусных» аргументов. Ибо доходы предпринимателей, в дополнение к тому, что они определяется экономическими факторами, указанными выше, должны также быть «пропорциональны рангу» данного занятия — пролог к объяснению Нидера, что ремесло солдата благороднее, чем ремесло торговца и, следовательно, заслуживает более высокой награды. Это возврат не только к Лангенштейну,  но к древнегреческому предпочтению военного искусства искусствам производительным.
При обсуждении денег Нидер твердо выступает в поддержку деятельности меновщиков. Нелепостей в отношении ростовщичества он не высказывает. Нидер указывает, что обмен валюты является «своего рода продажей и покупкой», и убедительно демонстрирует, что цена денег, как и цены других товаров, тоже варьируется в зависимости от общей оценки рынка. Хотя, тут он следует Аквинату, цена денег обычно меняется менее радикально, чем цена конкретного товара, обмен валюты, тем не менее, меняет ее, а торговцы получают законную прибыль или несут убытки от такого изменения.
Нидер решительно утверждает, что «конвертация или обмен денег или других вещей, это своего рода продажа и покупка одной валюты за другую и являет собой, так сказать, ту же самую нравственную проблему, что и торговля товарами...»

Еще более значительным, чем Нидер был его земляк великий схоласт XV века Габриэль Биль (1430–1495), профессор богословия нового Тюбингенского университета, расположенного на юго-западе Германии. Биль был выдающимся номиналистом и последователем Оккама — в XV веке немецких последователей Оккама так и называли габриелистами. Тем не менее, как показали недавние исследования, Биль, веря в рациональные и объективные естественные законы морали, был по существу томистом. И в самом деле, в его душе так же, как и у его коллеги «оккамиста» прошлого века Григория Риминского, жило глубокое рационалистическое убеждение, что естественный закон вечен, и он будет существовать даже в отсутствие Бога. Более того, человек без посторонней помощи посредством своего разума способен понять этот естественный закон и сделать правильные выводы относительно собственного надлежащего поведения.

Одним из достижений Биля стало кристально-ясное изложение им схоластической концепции, по которой каждая из сторон обмена вовлечена в действие, направленное на получение взаимной субъективной выгоды. Вслед за Жаном Буриданом, своим коллегой-номиналистом прошлого столетия, Биль проводит свой убедительный и краткий анализ: «Ибо покупатель, который желает благо, не станет покупать, если только он не надеялся на большее удовлетворение от блага, чем от денег, которые он заплатил за него; и продавец не будет продавать, если он не надеется на прибыль от цены». До Биля никто не демонстрировал с такой ясностью, что каждый обмен предполагает от каждой стороны ожидаемую взаимную выгоду от сделки, и что удовлетворение, по крайней мере, покупателя является чисто субъективным, хотя удовлетворение продавца может быть выражено в виде денежной прибыли. До появления австрийской школы в конце XIX века этого достижения Биля никто так и не превзошел.

Последователь своих коллег оккамистов Буридана и Орема, Биль, в своем «Трактате о силе и полезности денег» (Treatise on the Power and Utility of Moneys), повторил их металлические идеи о ценности денег и их критику действий по обесценению монет, осуществляемых государством. Биль, как и Буридан, настаивает также, что качественные деньги должны изготавливаться из такого материала, который мог бы использоваться независимо от его использования в качестве денег. Биль считает обесценение монет, производимое королем, эквивалентным краже: «если князь изымает качественные деньги для того, чтобы он мог купить их дешевле, переплавляет их, а затем выдает другой чекан меньшего значения, присваивая ему ценность прежней валюты, то он должен быть обвинен в хищении денег и обязан произвести реституцию».

Более того, Биль дал самое изощренное, по сравнению со сделанными до него, объяснение и обоснование валютного рынка.  В своем комментарии к «Сентенциям» (Sentences, 1484) Биль отметил, что банк, принимающий вексель, позволяет векселедателю получить наличные деньги в другом городе, и тем самым предоставляет важную услугу «виртуальной транспортировки» денег.


Векселедатель освобождается от издержек и рисков, связанных с самостоятельной перевозкой денег. Поэтому для банкира, как для кредитора, является законным получение прибыли при покупке иностранного векселя. Таким образом, упрочив теоретическое знание, что цена денег варьируется так же, как и цена других благ, Биль существенно раздвинул рамки легитимности обменных операций, как для кредитора, так и для заемщика.
Однако самым значимым для истории экономической мысли стало то, Габриэль Биль положил начало процессу, приведшему к снятию запрета на ростовщичество. Запрета, который, начиная с самых первых столетий христианской эры, препятствовал  развитию экономической мысли. В дополнение окончательному освобождению валютного рынка от обвинений в ростовщичестве, Биль занялся обоснованием договоров страхования. Ибо если считалось греховным и ростовщическим владеть имуществом или правом, не неся рисков (как лица, предоставляющие гарантии чистого кредита), то как быть, если  человек покупал страховой полис и поэтому получал возможность перенести риски на страховщика? Свою апологию страхования Биль позаимствовал у Анжело Карлетти ди Кивассо, генерального викария францисканских обсервантов, выступившего в защиту безрисковых страховых контрактов в своей Summa Angelica в то же самое время, когда писал свой трактат Биль.



Главным вкладом Биля в ослабление запрета на ростовщичество стало обоснование им контракта census (договора переписи) — покупки аннуитета — и оправдание такового в его максимально широкой форме. Так покупка аннуитета считалась столь же законной, как и право на получение денег при страховании или гарантированным аннуитете. Покупателю также разрешалось выкупать аннуитет — послабление очень сходное с позволением кредитору истребовать основную сумму выданного им кредита после того, как он получил доход в рассрочку.

Таким образом, Биль  очень близко подошел к оправдываю кредитных операций с начислением процентов. Объясняя тот факт, что продавец аннуитета, чтобы получить наличные деньги, будет стремиться осуществлять высокие ежегодные выплаты (т.е. платить проценты по кредиту), Биль весьма убедительно показал, что в этой сделке, как и во всякой другой, обе стороны получают выгоду: «Ни покупатель не станет покупать товар, если он не  надеется получить большей выгоды от этого товара, чем от денег, которые он за него должен отдать; ни продавец не станет продавать, если он не надеется на прибыль при данной цене».

Однако наиболее полное и систематическое наступление на запрет ростовщичества предпринял самый выдающийся ученик Габриэля Биля и его преемник по кафедре богословия Тюбингенского университета Конрад Зумменхарт (1465–1511), обучавшийся также и в Парижском университете. Его критика содержится в массивном «Трактате о контрактах» Зумменхарта (1499).



Вклад Зумменхарта был двойным: во-первых, был чрезвычайно расширен список всех возможных исключений из запрета ростовщичества, то есть, census и lucrum cessans; и во-вторых, положено начало прямой критике всех остальных извечных аргументов против ростовщических сделок. По первой части Зумменхарт разработал гораздо более тонкую и детальную, в сравнении с предшествующей, аргументацию в пользу партнерств страхования или гарантированных партнерств. Он также гораздо шире, чем кто-либо до него, раздвинул пределы применения исключения lucrum cessans. Зумменхарт отважно заявил, что деньги являются плодотворными, что это инструмент торговца, который способен оплодотворить его, приложив к нему свой труд. Следовательно, торговец должен получать компенсацию за потерю пользы от своих денег точно так же, как фермер должен получать компенсацию за потерю своих полей. К сожалению, однако, Зумменхарт, как и предшествующие схоласты, как обычно ограничил область применения lucrum cessans лишь благотворительными займами.

Самым смелым действием Зумменхарта по ослаблению оков ростовщичества стала его радикальная защита максимально широкого толкования договоров census. Здесь Зумменхарт выступил с оправданием многих видов кредитных операций, осуществлявшихся в то время в Германии. В сочетании с его идеей о переменной ценности денег, это означало «лишение запрета на ростовщичество всякого практического значения».

7. Ibid., p. 233.

Деньги, заявил Зумменхарт, могут законно быть проданы  с целью получения прибыли. Более того, утверждал он, census не является (греховным) кредитом, поскольку право на деньги является благом другого рода, чем обмениваемые деньги. Но в таком случае, спрашивает себя Зумменхарт, не может ли ростовщик сказать то же самое и попросту утверждать, что право на деньги, которые он требует в обмен, тоже есть благо иного рода, чем деньги, выдаваемые в заем? Поразительно, отвечает Зумменхарт, все это оказывается правильным, при условии, что в намерения кредитора не входило, чтобы это было ростовщичеством, и сам он действительно был убежден, что покупает право на деньги, которое является благом, отличным от самих денег. Однако если ростовщичество есть лишь субъективная намерение, а не объективный факт начисления процентов по кредиту, то тогда не существует и объективного способа идентификации ростовщичества или обеспечения соблюдения запрета на него! Вот так в одиночку Зумменхарт эффектно сокрушил запрет ростовщичества.

И это еще не все. Ибо Зумменхарт открыто заявил, что приобретение кем-либо дисконтированной задолженности не является ростовщическим кредитом, поскольку это всего лишь приобретение права на деньги. Приобретение долга является таким же законным, как и census. Более того, «покупка долга» может считаться выдачей нового долга, а не просто покупкой старого. Такой вывод тоже фактически ставил крест на запрете ростовщичества.

Более того, одобряя  контракты  по «покупке долга», Зумменхарт подошел вплотную к пониманию фундаментального факта временного предпочтения, предпочтения сегодняшних денег деньгам будущего. Когда кто-либо платит $100 за право иметь $110 в какой-то определенный момент времени в будущем, при этом обе стороны оценивают настоящие деньги более высоко, чем деньги, которые будут выплачены в будущем. «Покупатель» (кредитор), кроме того, не получает от кредита ростовщический доход, потому что он оценивает будущие $110 равными $100 в настоящий момент времени, таким образом, «цена и товар равны и по факту, и в оценке покупателя».

Затем, непосредственно аргументируя в пользу ростовщичества, Зумменхарт перечисляет 23 традиционных, базирующихся на естественном праве, аргумента против ростовщичества, и сокрушает их все, за исключением пары шатких формальных доводов; при этом он также выдвигает и собственные сильные возражения против запрета ростовщичества. Как заключает профессор Нунан, «экспертиза (Зумменхарта) заканчивается отказом от прошлого. Резкой критике подвергается только само слово ростовщичество. Прежняя схоластическая теория ростовщичества отвергнута».

8.  Ibid., p. 340.

Аргументация Зумменхарта в пользу ростовщичества является исчерпывающей. В отличие от трактовки св. Фомы, ростовщик запрашивает процент не за использование заемщиком своих денег, но за то, что сам не пользуется ими. На возражение, что возмещение заемщиком основной суммы кредита возвращает кредитору способность использования (денег), Зумменхарт неоспоримо отвечает, снова предвосхищая временное предпочтение: «Но он не вернет ему [кредитору] возможность использовать прошедший период времени таким образом, чтобы он мог использовать их [деньги] в этот период...». Таким образом, процент по кредиту становится законной платой за недоиспользование денег на протяжении всего периода времени кредита. Совершенно очевидно, что Конрад Зумменхарт  великолепно продемонстрировал, пусть и неявно,  всю законность «ростовщичества», то есть взимания процента по кредиту.

Что касается фиксированной цены денег как аргумента против ростовщичества, Зумменхарт повторяет и развивает аргумент предшествующих критиков, что цена денег меняется с течением времени. Кроме того, по вопросу о безрисковости денежного кредита Зумменхарт выдвигает аргумент потенциально смертельный для запрета ростовщичества. Он справедливо замечает, что не бывает не рискующего кредитора; он всегда принимает на себя риск заемщика разориться. Заемщик также имеет возможность получить большую по величине прибыль от кредита, чем процент, который он должен заплатить кредитору. Кроме того, Зумменхарт аккуратно разбил аристотелевской аргумент, что деньги по своей природе «предположительно» должны использоваться только в качестве средства обмена, а не для взыскания процента. Зумменхарт смело заявляет, что этот аргумент попросту абсурден. Разве совершает кто-либо грех, используя вино для тушения пожара или храня деньги в башмаке? В естественном праве нет ничего, что указывало бы, что данное материальное благо  всегда должно использоваться только для этой конкретной цели, но не для другой.

После Зумменхарта остаются всего два очень слабых аргумента против ростовщичества: сам факт, что Аристотель сказал, что оно неестественно («аргумент», который Зумменхарт мог только язвительно упомянуть) и божественный запрет. Но поскольку ростовщичество является действительно естественным, Зумменхарт, как мы уже знаем, готов трактовать божественный запрет настолько узко, что тот практически исчезает; после Зумменхарта с запретом на ростовщичество было покончено.

Однако, и это не способствовало авторитету схоластической экономической мысли, схоласты XVI века, великолепно проявившие себя во многих областях экономики, не приняли смелый вызов Конрада Зумменхарта и не довели до конца процесс разрушения запрета ростовщичества.
В некоторых случаях, в частности оправдывая контракты гарантированного партнерства, Зумменхарт воздержался от полного одобрения, разумно предостерегая против контрактов,  хоть и  легитимных, но могущих шокировать общество.



И только выдающемуся ученику Зумменхарта Иоганну Экку было суждено довести революцию Зумменхарта до полного завершения.
Экку, профессору богословия Ингольштадтского университета, расположенного неподалеку от баварского финансового центра Аугсбурга, будет суждено  вскоре обрести самую широкую известность, благодаря его выступлению на католическом диспуте против Мартина Лютера. Аугсбург был тогда ведущим финансовым центром Германии и домом великих банкиров Фуггеров, перехвативших прибыльный папский банковский бизнес у Флоренции.  В 1514 году друг Фуггеров 28-летний Экк подверг критике своих осторожных коллег-богословов за сокрытие истины, что контракт гарантированного партнерства является абсолютно законным, как бы скандально это не звучало. Отстаивая свое дело перед благосклонной аудиторией канонистов Болонского университета, Экк отметил, что торговцы, как правило, запрашивают гарантированный инвестиционный контракт и, соответственно, прибыли по нему. Более того, этот контракт является общеупотребительным на протяжении 40 лет, так что следует считать гарантированный контракт законным, если не доказано обратное. Также Экк сделал вполне современное тонкое замечание, что большинство капиталистов-инвесторов в этом контракте это, в конечном счете, вдовы и сироты.

Следует отметить, что выдающийся шотландский богослов номиналист Джон Мейджор (1478–1548), декан факультета богословия Парижского университета, безоговорочно поддержал неоднозначную защиту гарантированного инвестиционного контракта Экка-Зумменхарта.


http://zebooks.wixsite.com/austrianeconomics/economic-thought-before-smith
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments