Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

М. Ротбард "Экономическая мысль до А. Смита" Глава третья, часть седьмая

3.7 Ученик: св. Антонино Флоренский


Главный ученик св. Бернардина высоко чтимый Антонино Флоренский (1389–1459) был не намного моложе своего учителя.

Антонино приобрел авторитет в основном благодаря своим  многочисленным трудам,  в особенности огромному Thomistic Summa Moralis Theologiae (1449), первому трактату новой науки моральной теологии. В моральной теологии или казуистике богослов применяет абстрактные принципы теологии и этики к многочисленным эмпирическим данным повседневной жизни: говоря коротко, богословие и нравственность выводятся из научных абстракций и применяются к повседневности.
Новаторская работа Summa Антонино о моральной теологии стала исключительно значимой. На протяжении следующих 150 лет на нее постоянно ссылались, за этот период она выдержала 24 переиздания. Его более краткая работа Confessionals  (1440), руководство для исповедников, за те же полтора столетия переиздавалась 30 раз.
В биографиях и в характерах Антонина и его наставника Бернардина наблюдаются поразительные параллели. Антонино был сыном мелкого чиновника, флорентийского нотариуса, Никколо де Пьероццо Флорентийского. Его нарекли Антонио, однако, со временем повсеместно стали называть уменьшительным Антонино из-за небольшого роста, и это прозвище было официально вписано в церковные святцы. Несмотря на слабое здоровье, Антонино рано присоединился к строгой ветви наблюдателей ордена доминиканцев. Его редкий административный талант раскрылся рано, и вскоре Антонино стал настоятелем доминиканского монастыря Кортона, а впоследствии занимал аналогичные должности в Неаполе и Риме. После этого, в 1433 году, Антонино назначается генеральным викарием доминиканских монастырей Ломбардии, а спустя четыре года — всей центральной и южной Италии. Помимо этой должности Антонино сохранял также пост настоятеля монастыря Сан-Марко во Флоренции.
В 1445 году папа Евгений IV, вероятно, по совету великого художника Ренессанса фра Анжелико, назначил Антонино архиепископом Флоренции. Будучи человеком скромным, Антонино, следуя примеру Бернардина, упорно отказывался от этой должности. Рассказ современника гласит, что папа отдал строгий приказ Антонино вступить в должность, и тот принял ее только под страхом отлучения. Как бы там ни было, св. Антонино до конца своей жизни отказывался надевать епископские одежды и продолжал носить белое одеяние и черный плащ простого доминиканского монаха. По иронии судьбы в 1459 году, когда Антонино умер, хоронили его с огромной помпой и со всеми почестями.
Несмотря на свое нежелание занимать должности, Антонино проявил себя выдающимся администратором и судьей, которому приходилось ежедневно принимать многочисленные экономические решения. Пребывая во Флоренции, он с головой погрузился в финансово-экономическую деятельность этого самого передового центра капитализма того времени.
Святого Антонино и св. Бернардина привычно называют двумя великими схоластическими мыслителями и экономистами.  Однако Антонино был лишь популяризатором и казуистом; в своем анализе он только воспроизводил точку зрения поистине великого и оригинального мыслителя св. Бернардина. Оба они были прекрасно знакомы с экономической практикой своего времени, причем Антонино был родом из Флоренции, крупнейшего банковского центра Европы. Хотя при этом оба были строгими аскетами, и эта напряженность и противоречивость аскетизма нашла свое отражение в их произведениях и сказалась на их биографиях.
Антонино, как правило, просто воспроизводил аналитические выкладки Бернардина. Однако в своем изложении теории ценности Антонино особый акцент сделал на важном положении Аквината, что любой обмен на рынке взаимовыгоден для обеих сторон, поскольку каждому в результате обмена становится лучше, чем было до него. Добровольный обмен является справедливым. И все же Антонино, по-видимому, более сочувственно, чем его наставник, относился к государственному регулированию цен, которое повсюду, где оно осуществляется, должно быть морально обязывающим. Всякая цена на черном рынке,  превышающая установленную законом, является греховной.
Рассуждая о справедливой заработной плате, Антонино повторяет рассуждения Бернардина, добавляя собственный материал, основанный на обширном знании развитой флорентийской шерстяной промышленности. Заработная плата рабочего правильно определяется общей оценкой рынка, и любая попытка создать профсоюз работников стала бы вредным вмешательством. Такая точка зрения неявно одобряла флорентийскую практику, ставившую вне закона союзы рабочих-шерстянщиков, считая их незаконными и «заговорщицкими». А вот монопольная Шерстяная гильдия суконных фабрикантов была законной; и это неудивительно, поскольку она находилась под контролем правительства Флоренции. В трудах Антонино при обсуждении условий труда слово «гильдия» не встречается; чутье подсказывало ему, вероятно,  что этот спорный вопрос разумнее обходить стороной.
Несмотря на то, что Антонино был преданным учеником своего учителя, между этими двумя мирскими святыми имелись все же определенные, хотя и весьма тонкие различия. Хотя Антонино был лучше знаком с миром бизнеса, он, как это ни парадоксально, в значительной степени был большим моралистом. Так одним из многочисленных произведений Антонино был памфлет «О женских модах» (De ornate mulierum), в котором он многословно и громогласно выступил против использования женщинами румян, накладных волос, модных причесок и прочей мишуры. Его склонности к морализаторству способствовала, конечно же, и его новаторская работа в области казуистики. Подобным образом он обрушился и на художников, осуждая все, кроме религиозного искусства, сделав исключение лишь для работ своего друга Фра Анжелико. Антонино особенно расстраивался из-за картин на нерелигиозные темы, дававших художникам возможность изображать обнаженных женщин не ради красоты, но чтобы пробудить чувство либидо. (Антонино сделал, однако, и такое интеллектуальное наблюдение, что цена картин определяется мастерством художника, а не количеством вложенного труда.) Строгие воззрения Антонино распространялись также и на музыку, где он призывал вернуться к суровому григорианскому хоралу и запретить греховное использование контрапункта, а также популярных и даже непристойных баллад.
Что касается сугубо экономических проблем, то и здесь очевиден повышенный морализм Антонино.  В отличие от своего наставника, Антонино в основном осуждал операции с иностранной валютой как неявно ростовщические. Как изумленно замечает Раймон де Рувер: «Этот совет, если ему следовать, привел бы к полному упразднению банковского дела. Довольно странное отношение со стороны архиепископа ведущего банковского центра Западной Европы. Большинство теологов были более мягкими, хотя и менее последовательными…»
5. Raymond de Roover, San Bernardino of Siena and Sant'Antonino Of Florence (Boston: Baker Library, 1967), p. 37.
Разглагольствования Антонина против ростовщичества были столь же яростными, как и у Бернардина, и то обстоятельство, что он был папским уполномоченным по искоренению ростовщичества в Тоскане, их только усиливало. Антонино, непримиримый обличитель ростовщичества, свел воедино все возможные аргументы в их самой суровой интерпретации. Как заявляет профессор Нунан
... будучи более систематическим, Антонино был гораздо более суровым, чем многие из его предшественников ... Антонино свел все строгие правила ранних учений о ростовщичестве в единый свод. Ни один последующий автор уже не будет столь же суровым, столь же бескомпромиссным, столь же истинно преданным логике ранних концепций, как он.
6. John T. Noonan, Jr, The Scholastic Analysis Of Usury (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1957), p. 77.
Более того, Антонино, не отставая от Бернардина, истерически поносил ростовщичество. Ростовщичество «дьявольское»; это великая блудница из 17 главы Апокалипсиса, «которая восседает на многих водах, с которой цари земные любодействовали». Не только сами ростовщики, но все, кто принимает участие в ростовщичестве «достойны вечной погибели». Ростовщичество, согласно Антонино, это хуже, чем грех прелюбодеяния или убийства, потому что он повторяется снова и снова, тогда как те грехи нерегулярны. Ростовщик пребывает в состоянии «вечного греха». И это еще не все: ростовщичество проклинает наследников грешника, ибо грех не искуплен до тех пор, пока ростовщик или его имущество не подвергнутся реституции и не будут возвращены начисленные проценты. Ростовщичество, согласно Антонино, присутствует везде, оно всепроникающе.
И все-таки Антонино тоже допускает lucrum cessans  (упущенная выгода) в качестве законного источника взимания процента. Однако при этом заявляет, будучи предельно обеспокоенным даже малейшим намеком на присутствие ростовщичества, что lucrum cessans никогда не следует советовать применять на практике.
Трагично, что субъективная теория полезности, разработанная в XIII веке Петром Иоанном Оливи,  вновь открытая св. Бернардином через два столетия и распространявшаяся далеко и широко его учеником св. Антонино, умерла вместе с этим флорентийским святым. Даже испанские схоласты конца XVI века не поднялись до таких высот, за исключением некоторых моментов, какие были достигнуты в томистской традиции и в традиции полезности. И только австрийская школа конца XIX века независимо воспроизвела и развила субъективную теорию ценности Оливи, и только в 1950-е годы данное направление схоластической мысли было открыто заново.

М. Ротбард "Экономическая мысль до А. Смита" Глава третья, часть пятая

3.5 Ростовщичество и сделки с иностранной валютой в XIV веке




В большинстве сочинений схоластов начисление процентов по кредиту по-прежнему считалось ростовщичеством и осуждалось: только меньшая часть схоластов последовала за кардиналом Гостензисом и Оливи, допустив lucrum cessans (упущенная выгода) — возмещение упущенных инвестиций — и то лишь в отношении кредитов на благотворительность, и не распространялось на профессиональных ростовщиков. Не лучше была и ситуация со сделками с иностранной валютой, в большей части сочинений схоластов, включая труды св. Фомы, они попросту осуждались как ростовщические, как попытка начисления процентов на бесплодные деньги.
Однако к XIII и XIV векам в качестве кредитных инструментов получили распространение переводные векселя, особенно в сделках с зарубежными валютами. Разрабатывались все более изощренные формы валютных операций, в которых менялы могли взимать и выплачивать проценты по кредиту, однако такие операции осуществлялись под видом покупки или продажи иностранной валюты. Хотя большинство схоластов, опять-таки, по-прежнему осуждало сделки с иностранной валютой, в XIV веке, однако, появилось мужественное меньшинство, вставшее на защиту этих широко распространенных теперь операций, которыми на протяжении долгого времени не брезговала и сама Церковь. Все начиналось  постепенно, когда личный ученик Аквината, Жиль де Лессин,  хоть и имевший путаные представления о валютном рынке, вдруг заговорил о риске, как оправдании подобных кредитных операций. Он также показал, что меняла  отдает чуть «больше полезности» своему клиенту, чем получает взамен, что и дает ему право на дополнительную плату.


Однако главным защитником валютного рынка стал видный францисканец Александр Бонини, также известный как Александр Александрийский или Александр Ломбардский. Бонини делал академическую карьеру в Парижском университете, затем преподавал богословие при папском дворе и, наконец, служил францисканским епископом в своей родной Ломбардии, в которой обитали самые печально известные ростовщики того времени. В своем «Трактате о ростовщичестве», в лекции, прочитанной им в Генуе в 1307 году, Александр бескомпромиссно защищает знакомые ему валютные операции, хотя не обошлось и без традиционных выпадов в адрес ростовщичества. Александр, критикуя последователей Аристотеля, заметил, что деньги не могут иметь только одну функцию, выступая лишь в  качестве бесплодного средства обмена, поскольку имеется множество разных монет и эти монеты нужно обменивать. Более того, ценность обмениваемых таким образом монет надлежащим образом определяется не законом, а весом монет и их содержанием. Александр также согласился с идеей Жиля де Лессина, что меняла предоставляет большую полезность своему клиенту в денежных операциях, чем получает сам. Что касается кредитных операций в иностранной валюте, то Александр Ломбардский не защищал все их разновидности, но защищал lucrum cessans, поскольку в промежуток между началом и концом сделки ценность денег меняется. Александр по существу одним из первых заметил, что спрос на деньги может меняться и действительно меняется во времени, что влечет за собой изменение ценности денег. Понятие Lucrum cessans послужило своего рода раскалывающим клином для обоснования схоластами того основного метода, который позволял в эпоху Высокого Средневековья и в последующие века обходить запрет на ростовщичество.
Показательно, что Александр начал свою защиту с практического соображения: «Церковь всегда осуждает и преследует ростовщиков, но она не осуждает и не преследует менял, она, скорее, способствует им, как это видно из деятельности Римской Церкви».
Аргументацию Александра Ломбардского в защиту валютного рынка дословно повторил его ученик и преемник францисканский епископ Ломбардии Астезанус (ум. 1330). Астезанус, как и его наставник, был родом из Ломбардии, из Асти (современный Пьемонт  — прим. пер.), одного из основных центров тогдашнего международного ростовщичества. Главным трудом Астезануса была Summa (1317). Астезануса, как и его предшественника, впечатлил тот факт, что «римская церковь способствует менялам». Более того, он не только  рассуждает как Александр, он прямо выступил в защиту lucrum cessans, став одним из первых богословов не канонистов занявших такую позицию.
Генрих фон Лангенштейн, единственный из всех упомянутых нами выдающихся авторов XIV века, кто осудил, что вполне ожидаемо, всех дилеров иностранной валюты как ростовщиков per se. Даже Николай Орем лишь повторил Аристотелев предрассудок, что мол торговля деньгами за деньги неестественна, поскольку деньги бесплодны. При этом Орем, не квалифицируя обменные операции ростовщическими per se, обозвал в приступе ненависти обмен иностранной валюты «мерзким» занятием, пачкающим душу так же, как очистка канализационных стоков пачкает тело.
И наоборот, наставник Орема Буридан выступил в защиту операций по обмену иностранной валюты, выделив два вида обмена: один, при котором меняла «получает столько, сколько отдает» — вполне достойный, в духе традиции Аристотеля-Аквината —  и другой, при котором меняла  «получает больше, чем отдает». И здесь Буридан делает еще один решительный шаг, сокрушая некоторые из тех иррациональных барьеров,  которыми схоласты ограничили денежные операции. Ибо законными могут считаться даже сделки, отнесенные Буриданом ко второй категории, сделки, в которых эквивалентности при обмене нет, но при условии, что обмен способствует «общему благу». Новая концепция Буридана, хоть и не распространявшаяся на обычное ростовщичество, посеяла, однако семена будущего полного оправдания валютных банкиров.
На рубеже XV века искушенным флорентийском светским знатоком канонического права Лоренцо ди Антонио Ридольфи (1360–1442) была создана целостная система радикальных аргументов в защиту биржевых контрактов.



Ридольфи преподавал в Атенеуме во Флоренции и одно время был послом Флорентийской республики. Подобно Александру Ломбардскому, не пожелавшему осудить поощряемую Церковью практику, Ридолфи тоже заявил о своем нежелании осуждать занятие, столь широко распространенное в его родной Флоренции. Развивая идеи А. Ломбардского Ридольфи в своем трактате о ростовщичестве 1403 года подчеркнул, что ценность денег может меняться в зависимости от местности, а также с течением времени. Такие различия есть результат изменений в спросе на деньги, колебаний спроса относительно предложения и изменений в металлическом содержании монет. Эти различия, а также кредитные операции, связанные с ними, оправдывают сделки с иностранной валютой. Ридольфи, таким образом, разработал теорию, в которой показал, что ценность денег, как и любого другого товара, определяется игрой спроса и предложения, и что она может также варьироваться в зависимости от времени и места.

М. Ротбард "Экономическая мысль до А. Смита" Глава третья, часть четвертая

3.4 Не такой как все: Генрих фон Лангенштейн

Ученик Буридана и тоже номиналист, Генрих фон Лангенштейн  старший (также известный как Генрих Гессенский) (1325–97), хоть не и оказал существенного влияния как философ-схоласт ни в свое время, ни в последующие века, тем не менее, причинил огромный вред современным интерпретациям истории экономической мысли. Лангенштейн, преподававший сначала в Парижском университете, а затем в Вене, анализ справедливой цены в своем «Трактате о договорах» (Treatise on Contracts) начинает в обычной для схоластов манере: справедливая цена — это рыночная цена,  являющаяся грубым мерилом человеческих нужд потребителей. Эта цена появляется в результате расчетов индивидов относительно их потребностей и оценок, а эти последние, в свою очередь, зависят от относительного недостатка или избытка предложения, равно как недостатка или избытка покупателей.
Сказав это, Лангенштейн тут же стал себе противоречить. Лангенштейн призвал местные органы власти вмешаться и заняться регулированием цен, что весьма печальным образом отразилось на истории экономической мысли. Регулирование цен показалось ему почему-то лучшим путем к справедливой цене, чем свободное взаимодействие рыночных сил. Другие схоласты не возражали против регулирования цен; для них рыночная цена была справедливой в независимости от того, была она результатом общей оценки рынка или устанавливалась государством. Однако в их трудах подразумевалось, по крайней мере, что свободный рынок был лучшим (или хотя бы не худшим) средством определения справедливой цены. Лангенштейн оказался единственным, кто прямо высказался в защиту установления  цен государством.
Более того, Лангенштейн прославился как автор еще одной экономической ереси. Он советовал властям устанавливать цену таким образом, чтобы каждый продавец, будь то торговец или ремесленник, мог сохранить свой общественный статус или «жизненное состояние». Справедливая цена оказывалась ценой,  при которой сохранялось его привычное положение — не больше и не меньше. Если же продавец пытался назначать цену выше цены отвечающей его положению,  то он оказывался виновным в грехе сребролюбия.
Среди схоластов и мыслителей позднего Средневековья Лангенштейн оказался в полной изоляции. Концепции «жизненного состояния» при определении справедливой цены не поддержал никто. А сам св. Фома Аквинский даже весьма эффектно раскритиковал эту идею, язвительно заявив:
При справедливом обмене средство обмена меняется не в соответствии с социальным положением лиц, участвующих в обмене, но только в соответствии с количеством товара. Например, кто бы ни покупал вещь, он должен заплатить столько, сколько она стоит, вне зависимости от того,  покупает он ее у нищего или у богатого человека.
Иначе говоря, на рынке цены одинаковы для всех, богатых или бедных и, более того, рыночное ценообразование  — это справедливый метод установления цен. Согласно причудливой идее Лангенштейна богатый продавец того же самого продукта был вынужден, конечно же, продавать его по гораздо более высокой цене, чем бедный продавец, и маловероятно, чтобы при этом богатый  смог долгое время продержаться в бизнесе.
Насколько возможно определить, ни один мыслитель Средневековья или эпохи Возрождения не принял эту теорию «жизненного состояния», и только двое последователей заняли аналогичную позицию относительно ценового регулирования. Одним из них был Матвей Краковский (ок.1335–1410), профессор богословия в Праге, а впоследствии ректор Гейдельбергского университета и архиепископ вормсский. А также и в особенности Жан Жерсон (1363–1429), французский номиналист и мистик, канцлер Парижского университета.
Жерсон, впрочем, проигнорировал понятие «жизненного состояния» и обратился к взглядам Джона Дунса Скота XIII века, согласно которым справедливая цена равна издержкам производства плюс компенсация поставщику за его труды и взятые на себя риски. Поэтому Жерсон призвал к государственному регулированию цен, с целью приведения их в соответствие с якобы справедливой ценой. Жерсон оказался настоящим фанатиком государственного регулирования цен и выступал за расширение сферы его применения, которая традиционно ограничивалась  пшеницей, хлебом, мясом, вином и пивом — регулирование должно распространиться на все товары. К счастью, влияние воззрений Жерсона тоже оказалось незначительным.
Влияние фон Лангенштейна едва ли было существенным в его время или в последующие времена; значение, которое ему придают, объясняется тем обстоятельством, что из заслуженной безвестности его извлекли позднейшие социалистические и государственно-корпоративистские историками XIX  века, которые использовали его бессмысленное «жизненное состояние» в своей попытке представить совершенно искаженную картину католического Средневековья. Согласно этой мифологии в ту эпоху доминировало представление, будто каждый мог запрашивать только справедливую цену, чтобы удержаться в своем божественно установленном, как предполагалось, «жизненном состоянии». Таким способом эти историки прославляли несуществующее статусное общество, в котором каждый человек или группа встроены в гармоничную иерархическую структуру, не потревоженную рыночными отношениями или капиталистической алчностью. Впервые подобное бессмысленное представление о Средневековье и о воззрениях схоластов стали выдвигать в конце XIX века немецкие социалистические и государственно-корпоративистские историки Вильгельм Рошер и Вернер Зомбарт, и уже позднее их подхватили такие влиятельные авторы, как англиканский социалист Ричард Генри Тоуни и католический корпоративист ученый и политик Аминторе Фанфани. И наконец, эта доктрина, выросшая из воззрений одного-единственного малоизвестного  схоласта-отщепенца, вошла в стандартные учебники истории экономической мысли, откуда ее и позаимствовал сторонник свободного рынка, но при этом фанатичный противник католической церкви экономист Фрэнк Найт. И его последователи из весьма влиятельной в настоящее время Чикагской школы.
Такое, скорректированное относительно прежних воззрений, понимание стало, наконец, доминирующим после Второй Мировой Войны, благодаря огромному авторитету Йозефа Шумпетера и исследованию Рэймонда де Роовера, окончательно расставившему все точки над i.

М. Ротбард "Экономическая мысль до А. Смита" Глава вторая, часть шестая



1.6      Богословы Парижского университета

В Средние века богословие было царицей «наук»: т.е. интеллектуальных дисциплин, представляющих истину и мудрость. Однако в эпоху Раннего Средневековья для богословия настали тяжелые времена, и юристам — романистам и канонистам — оставалось лишь внедрять этические системы в право и в дела человеческие. Новый расцвет богословия начался в начале XII в. в Парижском университете под руководством известного Пьера Абеляра.
С тех пор Париж стал столь же значимыми для средневекового богословия, как Болонья для римского и канонического права. Однако на протяжении оставшейся части XII века богословы сосредоточились лишь обдумывании и выработке метафизических и онтологических вопросов, оставив социальную этику юристам. Пьер Пуатье, ставший позднее доминирующим регентом богословия в соборной школе Нотр-Дам в Париже, в стиле, характерном для богословов XII века, заявил, что такие неоднозначные вопросы, как ростовщичество, должны быть оставлены на усмотрение юристов по каноническому праву.
Collapse )

М. Ротбард "Экономическая мысль до А. Смита" Глава вторая, часть пятая





Запрет, наложенный канонистами на ростовщичество




43
Значительное ослабление морально-этических и юридических ограничений и запретов в отношении торговли, на которое пошли канонисты и романисты в Средние века не распространялось, к сожалению, на суровые запреты, наложенные на ростовщичество. Современные люди думают, что «ростовщичество» — это когда запрашивают очень высокие процентные ставки по кредиту, однако до недавнего времени смысл этого понятия был совершенно иным. «Ростовщичество» в классическом понимании не предполагает вообще никакого процента по кредиту, вне зависимости от того, насколько он может быть мал. Запрет ростовщичества был запретом на начисление любых процентов по кредиту.
Collapse )

М. Ротбард "Экономическая мысль до А. Смита" Глава вторая, часть вторая


Как ранние христиане относились к торговцам

В Средние века не только римское право оказывало влияние на экономические идеи. Двойственная позиция ранней христианской традиции также имела очень большое значение.

И в Ветхом, и в Новом Завете экономические вопросы едва ли находятся в центре внимания. Разбросанные по всему тексту высказывания на экономические темы противоречивы и могут пониматься неоднозначно. Громогласное порицание чрезмерной любви к деньгам не обязательно подразумевают враждебность по отношению к торговле или к богатству. Однако в Ветхом завете вновь и вновь повторяется один весьма примечательный, почти кальвинистский мотив, восхваляющий труд как таковой. В отличие греческих философов, презрительно относившихся к труду, Ветхий Завет наполнен проповедями о пользе труда: от «плодитесь и размножайтесь» книги Бытия до «Наслаждайся жизнью в своем труде, которым ты трудишься под солнцем» Екклесиаста. Как ни странно, эти призывы к труду часто сопровождаются предостережениями против накопления богатства. Позже, в II веке до н.э., иудейский автор апокрифической книги «Екклезиастик» заходит так далеко, что превозносит труд в качестве священного призвания.

В греческих списках библейского текста (александрийском, синайском, Ефрема Сирина) книга надписывается «Премудрость Иисуса сына Сирахова», каковое наименование перешло в славянский и русский переводы. В Ватиканском списке — «Премудрость Сираха», в Вульгате — «Liber Iesu filii Sirach, seu Ecclesiasticus» (не путать с «Liber Ecclesiastes»). Наименования: «Премудрость Иисуса, сына Сирахова» и «Премудрость Сираха» указывают на писателя книги (L:29; LI:1), а «Екклезиастик» — на её поучительный характер. — пер.

Те, кто занят ручным трудом, пишет он: «поддерживают целостность ткани мира, и их молитва содержится в самой практике их торговли». Тем не менее, стремление к деньгам им осуждается, и к торговцам он обычно относится с глубоким подозрением: «Купец едва ли удержится от соблазна, и торговец не будет признан свободным от греха». И при этом, в этой же книге «Премудрости…» читателя учат не стыдиться прибыли или успеха в бизнесе.

33
Отношение к труду и торговле ранних христиан, в том числе Иисуса и апостолов, было окрашено напряженным ожиданием неминуемого конца света и пришествия Царства Божия. Очевидно, что если человек ожидает приближающегося конца света, то он не склонен проявлять терпение и заниматься такими видами деятельности, как инвестирование или накопление богатства; скорее проявится склонность вести себя подобно цветам полевым, последовать за Иисусом и забыть о мирских делах. Именно в этом контексте мы должны понимать знаменитые слова Святого Павла «любовь к деньгам есть корень всех зол».

В книгах Нового Завета, авторство которых приписывается св. Иоанну и которые датируются примерно 100 г. н.э., автор ясно дает понять, что христианская церковь отказалась от идеи неминуемого конца света. Однако эллинистическое наследие и Евангелия способствовали тому, что отцы ранней церкви пересмотрели свои взгляды на мир и на хозяйственную деятельность и принялись метать громы и молнии по адресу богатства и торговцев, стремящихся к накоплению этого богатства. Отцы церкви выступали против коммерческой деятельности, поскольку таковая обязательно несет на себе печать греха, ибо почти всегда сопровождается обманом и мошенничеством. Возглавил это движение мистический и апокалиптический Тертуллиан (160–240), выдающийся карфагенский адвокат, обратившийся в конце жизни в христианство и, в конечном итоге, основавший собственную еретическую секту.

Для Тертуллиана атака на торговцев и на стяжательство была неотъемлемой частью общей филиппики против светского мира, который, как он ожидал, в любой момент может оказаться на мели ввиду избыточного населения, поэтому скоро на землю обрушатся «эпидемии, голод, войны и разверзшаяся земля станет поглощать целые города», как ужасное решение проблемы перенаселения.

Два столетия спустя яростный Святой Иероним (около 340–420), получивший образование в Риме, однако подпавший под сильное влияние восточных отцов, провозгласил, что торговля порочна, поскольку выгода одного человека всегда достигается за счет потери другого: «Все богатство приходят от неправды, ибо если никто не потерял, другой не сможет найти. Следовательно, как я полагаю, общее мнение право, когда утверждает, что «человек богатый неправеден или является наследником неправедного».
И все-таки есть еще один звучащий диссонансом мотив, даже у самого Иеронима, который в то же самое время заявил, что «мудрый человек с богатством имеет большую славу, чем тот, кто обладает одной лишь мудростью», поскольку он может совершить больше добрых дел; «богатство не препятствие для богатого человека, который пользуется им правильно».

Из ранних отцов церкви возможно самое разумное отношение к богатству и стремлению делать деньги продемонстрировал уроженец Афин и восточный церковный иерарх Климент Александрийский (c.150–215).
Климент учил, что имущество должно использоваться для блага общества, и в то же время поддерживал частную собственность и накопление богатства. Он раскритиковал аскетический идеал избавления себя от своей собственности, назвав его глупым. Как мудро выразился Климент, затронув тему естественного закона:

«Мы не должны отвергать богатства, которое может принести пользу нашему соседу. Имущество создавалось для того, чтобы им владели; блага называются благами, потому что они действительно творят благо, и они были посланы Богом во благо людей: они всегда под рукой и служат материалом, инструментом для правильного использования теми, кто знает, как их использовать».

34
Климент также продемонстрировал свое трезвое отношение к бездомным беднякам. Если жизнь без имущества столь желанна, отметил он,

«… тогда вся толпа пролетариев, изгоев и попрошаек, живущих впроголодь, все эти жалкие изгои на улицах, хотя они живут не ведая Бога и Его справедливости, окажутся самыми благословенными и самыми религиозными и единственными кандидатами на жизнь вечную просто потому, что у них нет ни гроша за душой ...»

Самым значительным из отцов ранней Церкви был великий Св. Августин (354–430), живший во времена разграбления Рима в 410 г. и распада Римской империи, который смотрел в будущее, обозревая пост-античный мир, на который ему было суждено оказать значительное влияние.
Аврелий Августин родился в Нумидии в Африке, получил образование в Карфагене и стал профессором риторики в Милане. Приняв крещение в возрасте 32 лет, Св. Августин стал епископом в городе Гиппоне, неподалеку от Карфагена, в своей родной Северной Африке. Римская империя приняла христианство столетием раньше, при Константине, и Августин создавал свой великий труд «О граде божьем» в качестве опровержения обвинения в том, что принятие христианства привело к падению Рима.

Высказывания Августина, отражающие его экономические взгляды, разбросаны по всей книге «О граде божьем» и встречаются в других его произведениях, оказавших столь значительное влияние. Однако он со всей определенностью и, предположительно, независимо от Аристотеля, пришел к пониманию того, что цены, которые люди платят за блага, ценность, которую они придают этим благам, определяется не каким-то объективным критерием или рангом этих благ в природном порядке, но потребностями самих людей. Эту концепцию можно считать, по крайней мере, базисом теории субъективной ценности, которая в последующем будет разработана австрийской школой. Он также отметил, что желание покупать дешево и продавать дорого является общим для всех людей.

Более того, Августин стал первым из отцов церкви, кто высказал положительное отношение к роли торговца. Отвергая обычные святоотеческие обвинения торговцев, Августин отметил, что купцы оказывают полезную услугу, перевозя блага на большие расстояния и продавая их потребителям. Поскольку в соответствии с христианскими принципами «трудящийся достоин награды своей», то и купец тоже заслуживает компенсации за свою деятельность и за свой труд.

На обычные обвинения в том, что коммерческой торговле неотъемлемо присущи обман и мошенничество, Августин убедительно отвечал, что любые подобные обманы и вероломство оказывались виной не торговли, а самого торговца. Подобные грехи есть следствие порочности самого человека, а не его занятия. В конце концов, указал Августин, сапожники и земледельцы также способны на обман и вероломство, однако отцы церкви не осуждают их занятий, и не расценивают эти занятия в качестве зла как такового.

35
Эта фраза, снимающая с торговцев пятно имплицитного зла, оказала чрезвычайно большое влияние в последующие века, и постоянно цитировалась в период расцвета христианской мысли в XII и в XIII веках.
Менее значительным, но все же важным вкладом в общественную мысль стала сделанная Св. Августином переоценка отношения античного мира к человеческой личности. Согласно представлениям греческих философов индивидуальная личность должна формоваться таким образом, чтобы соответствовать потребностям и желаниям полиса. Диктат полиса с необходимостью означал статичное общество, которое не приемлет никаких инновационных предпринимателей, пытающихся вырваться из рамок существующего шаблона. Однако Св. Августин сделал акцент на личности человека, который стремится раскрыть себя и, следовательно, с течением времени прогрессирует. Таким образом, глубокое внимание Августина к человеку, по крайней мере косвенно, способствовало установлению такого отношения, которое благоприятствует инновациям, экономическому росту и развитию. Однако на самом деле христианские богословы и философы XIII века, развивавшие идеи Августина, не очень акцентировали этот аспект его размышлений. Какая ирония судьбы, что человек, подготовивший почву для оптимизма и появления теории человеческого прогресса, лежа на своем смертном одре, стал свидетелем того, как орды варваров осаждают его любимый город Гиппон.

Хотя Св. Августин положительно оценивал роль торговца, он также приветствовал, хоть и не столь тепло, социальную роль правителей государства. С одной стороны, Августин использовал и расширил притчу Цицерона, в которой показывается, что Александр Великий был просто-напросто пиратом, только с большой буквы, и что государство есть ничто иное, как крупномасштабная и оседлая банда грабителей. В своей знаменитой книге «О граде Божием» Августин вопрошает:

«И поэтому, если правосудие отброшено, какие могут быть царства, помимо огромных банд разбойников? Что есть разбойничья шайка, как не маленькое царство? Шайка тоже является группой людей, которыми посредством своих приказов управляет вожак, которые связаны рамками общественного договора и которые делят свою добычу в соответствии с принятыми законами. Если она постоянно пополняется отчаянными людьми, то эта чума распространяется в такой степени, что занимает территорию и определенное положение, захватывает города и подчиняет себе людей, и тогда она с большим основанием называется царством, и это название теперь принадлежит ей открыто, но не потому, что исключена алчность, но ввиду безнаказанности. Именно таков был элегантный и истинный ответ, данный Александру Великому неким пиратом, которого он захватил. Когда царь спросил его, о чем он думал, когда досаждал тем, кто плавает по морю, он ответил с дерзкой независимостью: «О том же, что и ты, когда ты досаждаешь целому миру! Ибо я делаю это, имея лишь небольшой корабль, и меня называют пиратом. А ты делаешь это, обладая огромным флотом, и тебя называют императором».

I. Saint Augustine, The City of God (Cambridge, Mass.: Loeb Classical Library/Harvard University Press, 1963), Vol. II, Book IV, IV, p. 17.

Тем не менее, Августин заканчивает тем, что одобряет роль государства, даже если это разросшаяся до огромных масштабов шайка разбойников. И хотя он делал акцент на роли индивида, в противовес полису, Августин, во вполне докальвинистском духе, подчеркивал также порочность человека и его развращенность. В этом падшем, порочном и грешном мире государственное правление, хоть оно неприятно и основано на принуждении, становится необходимым. Таким образом, Августин поддержал насильственное подавление христианской церковью Северной Африки ереси донатистов, по-настоящему веривших, в отличие от Августина, в то, что все цари обязательно являются злом.

36
Однако уподобление главы государства атаману разросшейся шайки разбойников в своем исходном антигосударственном контексте в конце XI века было возрождено великим папой Григорием VII в ходе его борьбы с королями Европы за проведение его григорианских реформ. Подобные горькие настроения протеста против власти государства время от времени возникали в начале христианской эры и в Средние века.

Полный текст второй главы вы найдете на сайте

http://www.zelenovbooks.com/

Луи Руане. Ленин и Маркс были сторонниками твердых денег?



Большинство современных социалистов высказываются в пользу инфляции, поскольку, как они полагают, тем самым совершается «эвтаназия рантье», по выражению Кейнса. Однако это вовсе не означает, что «отцы-основатели» социализма были сторонниками инфляции. На самом деле верно обратное. Карл Маркс обладал обширными познаниями в области экономической литературы, и хотя он, как обычно, был неправ, он совершенно определенно высказывался в пользу золотого стандарта.
Что касается Ленина, то в своих произведениях он выступал против инфляции и видел в бумажных деньгах инструмент, посредством которого обогащаются буржуазные капиталисты. Но даже если Маркс и Ленин не являлись сторонниками инфляции, их поддержка твердых денег была обусловлена ложными мотивами. Тем не менее, можно сказать, что по крайней мере в отношении денег они не поддались влиянию наивных инфляционных воззрений.
Карл Маркс, инфляция и золотой стандарт
Маркс применил к деньгам трудовую теорию стоимости. Согласно Марксу, использование определенного товара в качестве денег, такого, как золото или серебро, основывается на том факте, что — как и все другие товары — имеется некоторая сумма «общественно необходимого труда», необходимого для производства этого товара. Например, если одна унция золота требует десяти часов труда, то ее стоимость равна стоимости другого продукта, на производство которого тоже тратится десять часов. Следуя своей трудовой теории, Маркс пришел к следующему: «…хотя золото и серебро по своей природе не являются деньгами, деньги по своей природе есть золото и серебро ...»
Маркс выдвинул на первый план суммарную стоимость необходимой валюты (и, соответственно, всю массу золота), в которой воплощена совокупная стоимость труда. Согласно Марксу, если все золото заменяется неразменными бумажными деньгами, а затем бумажные деньги избыточно эмитируются, то цены идут вверх:
«Если бумажные деньги имеются в избыточном количестве, превышающем количество представляемых ими золотых монет соответствующего достоинства, действительно являющихся валютой, то эти деньги (помимо угрозы того, что повсюду пойдет дурная слава) будут представлять только то количество золота, которое, в соответствии с законами товарного обращения, действительно требуется, и которого самого по себе достаточно, чтобы быть представленным бумагой. Если количество выпущенных бумажных денег, к примеру, вдвое превышает нужное количество, тогда, как это имело место в действительности, один фунт становится денежным наименованием примерно одной восьмой унции золота вместо примерно одной четверти унции. Эффект такой же, как если бы изменилась функция золота как ценового стандарта. Ценность, ранее выражавшаяся ценой £ 1, теперь будет выражена ценой £ 2».
Таким образом, Маркс выступал против использования инфляции в качестве средства увеличения производства. Однако денежная теория Маркса очень запутанная. В отношении денежной теории Карл Маркс ничем не был обязан Рикардо. На него оказали сильное влияние Тук и банковская школа, и в то же время он весьма критически относился к денежной школе. Более того, Маркс яростно выступал против закона Пиля 1844 года, запрещавшего эмиссию банкнот, не обеспеченных металлическими деньгами. Но как это ни странно, Маркс критиковал и фидуциарный кредит, как «фиктивный капитал», что, как представляется, находится в противоречии с его оппозицией закону Пиля.
Однако следует иметь в виду, что главное различие между Марксом и другими экономистами состоит в том, что Маркс просто пытался описать то, как работает капитализм, вне зависимости от того, осуществляется при этом инфляция или нет. Он не утверждал, что инфляция улучшит капитализм или уничтожит его. Маркс полагал, что капитализм нестабилен и неизбежно обречен. Согласно Марксу, рабочие должны уничтожить капитализм и заменить его социализмом, при котором не будет проблемы цен, инфляции, кризисов и безработицы.
Ленин, большевики и инфляция
Следующая цитата часто приписывается Ленину: «Лучший способ уничтожить капиталистическую систему — развратить валюту». Это ленинское, как полагают, утверждение получило широкое распространение среди общественности и экономистов. Хеллвиг заметил: «Стало почти ритуалом, воздавая дань стабильному денежному стандарту, использовать слова Ленина в качестве пугала».
Hans Hellwig (1967), Lenin als Inflationspopanz. Das Profl (Munich), April. Quoted by: Frank W. Fetter, «Lenin, Keynes and Inflation», Economica (1977).   Именно Людвиг фон Мизес лично привлек внимание Фрэнка Феттера к этой статье, написанной Хеллвигом.
Проблема в том, что в ленинских работах эта цитата никогда обнаружена не была. Впервые ссылка на это заявление была сделана Дж. М. Кейнсом в его книге «Экономические последствия мира» (1919). В то время никто не подверг сомнению утверждение Кейнса, приписавшего фразу Ленину, и даже сегодня эта цитата все еще используется некоторыми сторонниками твердых денег. Однако немногочисленные замечания Ленина по денежным вопросам создают противоположное впечатление, по сравнению с замечанием, приписанным Ленину Кейнсом.
В сентябре 1917 года, до того, как большевики свергли находившееся тогда у власти правительство, Ленин написал статью «Грозящая катастрофа и как с ней бороться», в которой говорилось о деньгах и банковской деятельности. Вот что он пишет об инфляции:
«Все признают, что выпуск бумажных денег является худшим видом принудительного займа, что он ухудшает положение всего сильнее именно рабочих, беднейшей части населения, что он является главным злом финансовой неурядицы. ... Необъятный выпуск бумажных денег поощряет спекуляцию, позволяет капиталистам наживать на ней миллионы и создает громадные трудности столь необходимому расширению производства, ибо дороговизна материалов, машин и проч. усиливается и идет вперед скачками. Как помочь делу, когда приобретаемые спекуляциею богатства богатых скрываются?»
Этот абзац вполне мог быть написан австрийским экономистом, и хорошо известно, что временами марксистская традиция близка к австрийскому анализу в отношении бизнес-циклов (см.  Уэрта де Сото, «Деньги, банковский кредит и экономические циклы»). Подобно Ленину, мы считаем, что денежная инфляция способствует неравенству доходов, препятствует экономическому росту, повергает в нищету бедных и приводит к инфляции активов.
Однако, оказавшись у власти, большевики оказались ответственными за гиперинфляцию. В книге «Социализм» Людвиг фон Мизес писал:
«Большевики, с их неповторимым даром рационализации свих обид и способностью выдавать поражения за победы, представили свою финансовую политику как попытку уничтожить капитализм посредством уничтожения института денег».
Мизес был прав, только он забыл сказать, что именно политический оппортунизм, а не идеология стали причиной того, почему коммунисты прибегли к инфляции.
По существу, для коммунистов инфляция плоха тогда, когда они не находятся у власти, но когда власть у них, с инфляцией все в порядке. Профессор Э. Х. Карр писал:
«Никто из большевиков не желал и не планировал инфляции, но когда она случалась (поскольку печатный станок был основным источником дохода) они постфактум дали ей рациональное объяснение, преподнося ее как (а) смерть для капиталистов и (б) предвкушение безденежного коммунистического общества. В 1919–1920 годах в Москве рассуждения такого рода были широко распространены... В 1919 г. Кейнс не обладал какими-то особыми знаниями о Ленине; все, что исходило из Москвы, автоматически приписывалось Ленину или Троцкому, или им обоим».
Хайек написал однажды, что социализм, пока он остается теоретическим, является интернационалистом, однако когда дело доходит до практики, он становится насильником-националистом. Следует также добавить, что и марксизм, пока он остается теоретическим, выступает против инфляции, однако когда он реализуется на практике, он становится суровым инфляционистом.

Больше статей в рубрике Mises daily

http://www.zelenovbooks.com/#!misesdailytext/c1vy3

Оригинальная статья расположена по адресу:
https://mises.org/library/lenin-and-marx-sound-money-advocates

Мюррей Ротбард "Экономическая мысль до Адама Смита". Глава первая, часть десятая.



Даосизм и Древний Китай


Еще одним достойным упоминания пластом античной мысли были школы политической философии Древнего Китая.  Однако несмотря на свои замечательные идеи, древняя китайская мысль большого влияния в последующие века за пределами изолированной китайской империи практически не оказала, и потому знакомство с ней будет кратким.
Три основные школы политической мысли: легизм, даосизм и конфуцианство были основаны с VI по IV вв. до н.э. Если коротко, то легисты, позднейшая из трех обширных школ, попросту верили в безграничную мощь государства и наставляли правителей в том, как эту мощь увеличить. Даосы стали первыми в мире либертарианцами, они выступали за полное невмешательство государства в экономику и в общество, а конфуцианцы в этом важнейшем вопросе заняли промежуточную позицию.
Самой заметной фигурой является Конфуций (551–479 до н.э.), имя которого на самом деле было Кун Фу-цзы, который был весьма эрудированным человеком, происходил из обедневшего знатного рода эпохи заката династии Джоу и служил чиновником в клане Цзи царства Лу. Конфуцианская мысль, будучи гораздо более идеалистической, на практике немногим отличалась от учения легистов, поскольку конфуцианство в значительной степени было ориентировано на формирование и воспитание образованной и философски мыслящей бюрократии, правившей в Китае.
Наиболее интересной из китайских политических философов была школа даосов. Ее основателем был Лао-Цзы, личность которого имеет   чрезвычайную важность, хотя остается во многом загадочной. О жизни Лао-цзы мало что известно, однако он, по-видимому, был современником Конфуция и был с ним лично знаком. Как и последний, он родился в царстве Сун и был отпрыском аристократического рода при династии Инь. Оба они жили в эпоху потрясений, войн и этатизма, однако воспринимали ее по-разному. Так как у Лао-цзы сложилось представление о том, что индивид и его счастье являются важнейшей общественной единицей. Если социальные институты препятствуют процветанию индивида и его счастью, то эти учреждения должны быть сокращены или отменены вовсе. В глазах индивидуалиста Лао-цзы государство, с его «законами и правилами, которых больше, чем волос на буйволе», было порочным угнетателем личности, и «его следует опасаться больше, чем свирепых тигров». В общем, государство должно быть ограничено до предельно возможного минимума; «неделание» стало лозунгом для Лао-цзы, так как только бездействие государства может позволить человеку развиваться и достичь счастья. Любое вмешательство со стороны правительства, заявлял он, контрпродуктивно, и приводит к путанице и смятению.
Лао-цзы, ставший первым политэкономом, распознавшим системные эффекты государственного вмешательства, ссылаясь на весь опыт человечества, проницательно заключил, что: «Чем больше в мире искусственных запретов и ограничений, тем люди беднее ... Чем сильнее упор на законы и правила, тем больше становится воров и разбойников». Согласно Лао-цзы, наихудшими видами государственного вмешательства являются неподъемные налоги и война. «От того народ голодает, что слишком велики и тяжелы государственные налоги» и «где войско размещалось, там произрастают лишь шипы да колючки. После большой войны обязательно последуют суровые голодные годы».
Самое мудрое удерживать государство простым и неактивным, и тогда мир «стабилизируется сам собой».
Как говорил Лао-цзы: «Поэтому мудрец говорит: я не стану предпринимать никаких действий, пока люди не изменятся, я предпочитаю покой — и тогда людям хорошо, я не предпринимаю никаких действий — и люди обогащаются ...»
Будучи глубоким пессимистом и не питая никаких надежд на массовое движение, способное как-то изменить государство-угнетателя, Лао-цзы рекомендовал уже знакомый нам даосской путь ухода, отступления и ограничения своих желаний.
Два столетия спустя великий последователь Лао Цзы Чжуан-цзы (369–286 до н.э.), развил идею laissez-faire своего учителя и пришел к логическому выводу: индивидуалистический анархизм. Сочинявший аллегорические притчи Чжуан-цзы, будучи великолепным стилистом, получил большую известность и может, по-видимому, считаться первым анархистом в истории человеческой мысли. Выделявшийся «широтой познаний» Чжуан-цзы был родом из царства Мэн (в настоящее время это, вероятно, провинция Хэнань) и тоже был отпрыском старинного знатного рода (городок Мэн царства Сун — пер.)  Слава о Чжуан Цзы, занимавшего незначительную чиновничью должность в своем родном государстве (Если верить Сыма Цяню, в молодости Чжуан-Цзы был смотрителем плантаций лаковых деревьев — пер.), распространилась по всей территории Китая так далеко, что правитель удельного княжества Вэй царства Чу прислал к Чжуан-цзы своего эмиссара с богатыми дарами и пригласил занять должность главного министра двора правителя.
Чжуан Цзы на это предложение правителя ответил пренебрежительным отказом, ставшим одной из величайших в истории деклараций о порочности атрибутов государственной власти и о добродетельности частной жизни, противостоящей этому злу:
«Тысяча унций золота — действительно большая награда, и должность главного министра — действительно высокий пост. Но разве вы, государь, не наблюдали жертвенного буйвола, ожидающего, что его принесут в жертву в королевском храме государства? О нем хорошо заботятся и откармливают на протяжении нескольких лет, украшают богатой парчой, чтобы он был готов отправиться в Великий Храм. И в тот момент он с удовольствием поменялся бы местами с любой самой одинокой свиньей, но разве он в силах это сделать? Так что, уходи прочь и побыстрее! Не пачкай меня. Я бы скорее бродяжничал и прозябал в грязной канаве, но в свое удовольствие, чем приму ярмо, которое наложит правитель. Я никогда не пойду ни на какую официальную службу и потому буду (свободно) следовать своим собственным целям».

Чжуан-цзы подтвердил и развил приверженность своего учителя Лао-цзы идее laissez-faire и свою оппозицию государственной власти: «Есть такое, когда людей оставляют в покое; никогда такого не бывало, чтобы людьми понукали (с успехом). Чжуан-цзы также стал первым, кто выдвинул идею «спонтанного порядка», независимо открытую Прудоном в ХIХ веке, и детально разработанную представителем австрийской школы Ф.А. фон Хайеком в ХХ веке. Так, Чжуан-цзы писал: «Хорошие результаты появляются спонтанно, когда предоставляешь возможность событиям течь своим чередом».
Однако в то время как люди, пребывая в состоянии своей «естественной свободы», очень хорошо могут жить свей жизнью, государственные законы и указы стремятся уложить человеческую природу на рукотворное прокрустово ложе. Как писал Чжуан-цзы: «Природа простых людей постоянна; они ткут и одеты, пашут и сыты … это то, что можно назвать их «естественной свободой». Эти люди в состоянии естественной свободы сами рождались и умирали, не страдая от каких-либо запретов или ограничений, и не было ни ссор, ни беспорядка. Если правители устанавливают обряды и законы, предназначенные для управления людьми, то «это не сильно отличается от попытки вытянуть короткие ноги утки и укоротить длинные ноги цапли» или «взнуздать лошадь». Такие правила не только не приносит пользы, но причиняют большой вред. Иначе говоря, Чжуан-цзы пришел к выводу, что мир «просто не нуждается в управлении; на самом деле его не надо регулировать». Более того, Чжуан-цзы, возможно, был первым теоретиком, разглядевшим в государстве разбойника с большой буквы: «Мелкого воришку сажают в тюрьму. Большой разбойник становится правителем государства». Таким образом, единственное, что отличает правителей государств от живущих вне закона разбойников — масштаб их бесчинств. Эта тема правителя-разбойника, будет подхвачена, как мы видели, Цицероном, а позднее христианскими средневековыми мыслителями, хотя они, конечно, пришли к ней самостоятельно.
Идеи даосов процветали на протяжении нескольких веков и своей высшей точки достигли в произведениях наиболее решительного анархического мыслителя Пао Цзин-яня, жившего в начале IV века н. э. и о жизни которого ничего не известно. Развивая Чжуан-цзы, Пао противопоставил идиллический мир древности, когда правителей и государств не существовало, тому горю, которое несут сегодняшние правители. В древнейшие времена, писал Пао, «не существовало ни правителей, ни чиновников. [Люди] копали колодцы и пили, вспахивали поля и ели. Когда вставало солнце, они шли работать; и когда оно садилось, они отдыхали. Спокойно шли своим путем без каких-либо обременений и были довольны своими свершениями». В безгосударственную эпоху не было войн и беспорядка:

«Где воины и господа не могли собираться, в том поле не было войн ... Идея получения преимущества посредством власти еще не стала всеобщей. Бедствия и разрухи не возникало. Щиты и копья не использовались; городские стены и рвы не строились. Люди были сыты и развлекались; они были беззаботны и довольны».


В эту идиллию мира и довольства, пишет Пао Цзин-янь, пришло насилие и обман, установленные государством. История государства есть история насилия, сильный грабит слабого. Порочные тираны вовлечены в оргии насилия; будучи правителями, они «могут дать волю всем своим желаниям». Более того, институционализация государством насилия означает, что мелкие нарушения повседневной жизни значительно усиливаются и распространяются в гораздо большем масштабе. Как выразился Пао:

«Споры среди простых людей — это просто мелочи, ибо, что за масштабы последствий могут иметь силовые конфликты между обычными людьми? Они не имеют обширных земель, взывающих зависть ... они не обладают никакой властью, посредством которой они могли бы расширить масштабы своего противостояния. Их власть не столь сильна, чтобы они могли собрать массы сторонников, и они не внушают благоговейного страха, который был бы способен подавить (подобное сборище) их оппонентов. Как можно сравнивать их с демонстрацией монаршего гнева, который может разворачивать войско и двигать батальоны, заставляя людей, не испытывающих ни к кому вражды, нападать на государства, не сделавшие ничего плохого?»

На привычные обвинения в том, что он упустил из виду хороших и добрых правителей, Пао отвечал, что государство само по себе есть насильственная эксплуатация слабого сильным. Система сама по себе является проблемой, и объектом власти есть не благо народа, а контроль над ним и его ограбление. Нет такого правителя, достоинства которого могут сравниться с преимуществами отказа от правления.
Пао Цзин-янь выступил также как автор мастерского исследования в сфере политической психологии, показав, что само существование узаконенного государственного насилия провоцирует людей подражать насилию. В счастливом мире, в котором не будет государства, декларировал Пао, люди естественным образом будут обращаются к мыслям о порядке и не будут заинтересованы в том, чтобы ограбить своего соседа. Однако правители угнетают и грабят людей и «заставляют их трудиться без отдыха и отнимают у них вещи бесконечно». Таким образом, воровство и бандитизм стимулируются среди несчастных людей, а оружие и доспехи, предназначенные для усмирения населения, похищаются бандитами для того, чтобы активизировать свой грабеж. «Все эти имеет место, потому что существуют правители». Пао приходит к выводу, что во всеобщей идее о том, что сильное государство необходимо для наведения порядка среди людей, содержится серьезная ошибка, здесь причина перепутана со следствием.
Единственным известным китайским мыслителем, взгляды которого имели непосредственное отношение экономической сфере, был знаменитый историк II века до н.э. Сыма Цянь (145–90 до н.э.).  Цянь был сторонником laissez-faire и указывал на то, что минимальное государство способствует обилию еды и одежды, равно как и воздержание правительства от конкуренции с частным предприятием. Это напоминает даосскую точку зрения, однако Цянь, человек мирской и изощренный, не принял идею о том, что люди могли бы разрешить экономические проблемы за счет сокращения желаний до минимума. Люди, настаивал Цянь, предпочитают лучшие и более доступные товары и услуги, а также легкость и комфорт. Поэтому люди привычно ищут богатства.

Поскольку Цянь мало задумывался о том, чтобы ограничивать свои желания, он был вынужден, в гораздо большей степени, чем даосы, исследовать и анализировать деятельность свободного рынка. Он поэтому видел, что специализация и разделение труда на рынке производства товаров и услуг весьма упорядочены:

«Каждому человеку только того и нужно, чтобы ему дали возможность применить свои способности и проявлять свои лучшие качества, дабы получить то, что он хочет ... Когда каждый человек работает по своей профессии и радуется своему делу, то и блага, подобно стекающей вниз воде, естественным образом без принуждения текут непрерывно днем и ночью, и люди производят товары, хотя их об этом и не просят».

Для Цяня это было естественным результатом свободного рынка. «Разве это не союз с разумом? Разве это не естественный результат?» Более того, цены на рынке регулируются, так как чрезмерно дешевые или дорогие цены, как правило, сами корректируется и устанавливаются на должном уровне.
Однако если свободный рынок саморегулируется, проницательно вопрошает Цянь, «Какая тогда нужда в правительственных директивах, в мобилизации рабочей силы или в периодических советах?» И действительно, какая в них нужда?
Также Сыма Цянь отметил важность для рынка предпринимательской функции. Предприниматель накапливает богатство и навыки, предвосхищая условия (т.е. прогнозируя) и действует в соответствии с ними. Иначе говоря, он зорко высматривает возможности, которые ему время от времени предоставляются.
Наконец, Цянь был одним из первых в мире теоретиков денежного обращения. Он отмечал, что увеличение количества монет и порча их государством обесценивает ценность денег и ведет к росту цен. И он видел, что государству внутренне присуще стремление осуществлять такого рода инфляцию и порчу монет.
pic#nyan_cat

Крепость Коулун.

Оригинал взят у i_ddragon в Крепость Коулун.
Мегасамострой, по мотивам которого был написан SCP-объект. Уникальный пример самоорганизации населения.

Источник

Collapse )
(Конец репоста)

К сожалению, уникальный памятник архитектуры, давший Китаю множество стоматологов и кулинаров, в 1984 был уничтожен английским этатизмом и заменён на скучный парк, каких в мире дофига и больше.

  • Current Music
    Кипелов - Вавилон

Почему либертарианцам можно сочувствовать ополченцам Новороссии?

Многим либертарианцам, наверное, приходилось уже претерпевать упреки за поддержку или, по крайней мере, нейтралитет в отношении новороссийских мятежников. Но справедливы ли эти упреки? Может ли либертарианец, без ущерба для своих убеждений, поддерживать/сочувствовать/симпатизировать ополченцам или хотя бы осуждать действия Украины? Однозначно- да и вот почему:

1. Никакой либертарианец не поддержит язык санкций. Поскольку санкции- это чистейшей воды этатизм. Заставлять частные компании, из-за политических неурядиц между государствами, обрывать контракты, договора, терять прибыль и жертвовать рыночными интересами- не либертарно. Кто поддерживает антироссийский накал- тот поддерживает и радуется санкциям, не понимая, что тем самым поддерживает мировой этатизм.

2. Довольно странно, с либертарной позиции, выступать против добровольного ополчения, в пользу призывной армии. Если ополченцы воюют по своей воле и состоят из людей самого разного происхождения, при этом их источники дохода- это пожертвования от сочувствующих и трофеи, то армия Украины- не совсем добровольная, это армия призывная (хотя там есть и добровольцы), армия, финансируемая из карманов налогоплательщиков, при чем- не украинских, а европейских. Как вы понимаете, либертарный выбор здесь очевиден.

3. Ополченцы не являются инициаторами насилия. Фактически, инициаторами насилия являются те, кто поддерживал насильственный государственный переворот. Те, кто не будет согласен с этим переворотом, будет находится в позиции защиты, а не наступления.

4. Упертость в защите тезиса "целостности Украины" , сочетающаяся с ненавистью к большевизму, удивляет. Ведь современные границы Украины обязаны своим существованием именно большевикам. Украинцы никогда сами не контролировали столько регионов, их самостоятельные предприятия, вроде ЗУНР и УНР, контролировали территориии значительно меньшие, куда не входила Новороссия и Таврида. Кстати, УНР/ЗУНР и современные ДНР и ЛНР имеют много общего.

5. Некоторые либертарианцы-консерваторы говорят, что либертарно придерживаться позиции сохранения старого режима. Но почему-то поддерживают украинскую февральскую революцию 2014 года. Это излишнее противоречие, которое разрешимо только отказом от поддержки украинских сил в сторону нейтралитета.

Александр Станкевичюс