Category: финансы

Category was added automatically. Read all entries about "финансы".

М. Ротбард "Экономическая мысль до А. Смита" Глава третья, часть восьмая

3.8 Швабские либералы и атака на запрет ростовщичества



Примерно в то же время, когда св. Бернардин создавал свой великий труд, почти безвестный немецкий монах-доминиканец независимо от него разрабатывал сходные идеи. Иоганнес Нидер (1380–1438) был родом из Швабии, преподавал богословие в Венском университете и проводил реформу доминиканского ордена на юге Германии. Краткий трактат Нидера «О договорах торговцев» (De Contractibus Mercantorum) была написан около 1430 года, а около 1468 года был опубликован в Кельне уже после смерти автора; трактат регулярно переиздавался вплоть до конца XV столетия.
Нидер положил начало оправданию прибылей торговцев. Признавая значение предпринимательской роли торговца, Нидер подчеркнул, что торговля требует знания рынка, а для получения такого знания требуется трудолюбие, усердие и удача. Предпринимательские доходы оправдываются расходами, хлопотами и риском. При анализе рыночных цен Нидер сделал акцент на субъективной полезности, отводя ей решающую роль. Нидер, подобно Оливи и Бернардино, провел различие между объективной полезностью, присущей благу, и субъективной полезностью, статусу блага «в ценностной шкале людей». Нидеру было совершенно очевидно, что только эта последняя играет решающую роль при определении справедливой рыночной цены. Предвосхищая на четыре столетия Джевонса, Нидер предположил, что изменение в предложении блага ведет к изменению цены вследствие изменения его полезности. То, что рыночная цена, как результат общей оценки, определяет справедливую цену, у Нидера излагается совершенно ясно: «Правильная цена вещи зависит от того, что покупатели или продавцы думают о ценах». Тем не менее, там, где нет общего (сложившегося) рынка, Нидер присоединяется к мнению предшествующих схоластов, что продавцы, при определении запрашиваемой справедливой цены, могут использовать подход «издержки плюс …».
Хотя при определении цены рассматривается только субъективная полезность, в обосновании Нидером предпринимательского дохода присутствуют и тревожные признаки лангенштейновских «статусных» аргументов. Ибо доходы предпринимателей, в дополнение к тому, что они определяется экономическими факторами, указанными выше, должны также быть «пропорциональны рангу» данного занятия — пролог к объяснению Нидера, что ремесло солдата благороднее, чем ремесло торговца и, следовательно, заслуживает более высокой награды. Это возврат не только к Лангенштейну,  но к древнегреческому предпочтению военного искусства искусствам производительным.
При обсуждении денег Нидер твердо выступает в поддержку деятельности меновщиков. Нелепостей в отношении ростовщичества он не высказывает. Нидер указывает, что обмен валюты является «своего рода продажей и покупкой», и убедительно демонстрирует, что цена денег, как и цены других товаров, тоже варьируется в зависимости от общей оценки рынка. Хотя, тут он следует Аквинату, цена денег обычно меняется менее радикально, чем цена конкретного товара, обмен валюты, тем не менее, меняет ее, а торговцы получают законную прибыль или несут убытки от такого изменения.
Нидер решительно утверждает, что «конвертация или обмен денег или других вещей, это своего рода продажа и покупка одной валюты за другую и являет собой, так сказать, ту же самую нравственную проблему, что и торговля товарами...»

Еще более значительным, чем Нидер был его земляк великий схоласт XV века Габриэль Биль (1430–1495), профессор богословия нового Тюбингенского университета, расположенного на юго-западе Германии. Биль был выдающимся номиналистом и последователем Оккама — в XV веке немецких последователей Оккама так и называли габриелистами. Тем не менее, как показали недавние исследования, Биль, веря в рациональные и объективные естественные законы морали, был по существу томистом. И в самом деле, в его душе так же, как и у его коллеги «оккамиста» прошлого века Григория Риминского, жило глубокое рационалистическое убеждение, что естественный закон вечен, и он будет существовать даже в отсутствие Бога. Более того, человек без посторонней помощи посредством своего разума способен понять этот естественный закон и сделать правильные выводы относительно собственного надлежащего поведения.

Одним из достижений Биля стало кристально-ясное изложение им схоластической концепции, по которой каждая из сторон обмена вовлечена в действие, направленное на получение взаимной субъективной выгоды. Вслед за Жаном Буриданом, своим коллегой-номиналистом прошлого столетия, Биль проводит свой убедительный и краткий анализ: «Ибо покупатель, который желает благо, не станет покупать, если только он не надеялся на большее удовлетворение от блага, чем от денег, которые он заплатил за него; и продавец не будет продавать, если он не надеется на прибыль от цены». До Биля никто не демонстрировал с такой ясностью, что каждый обмен предполагает от каждой стороны ожидаемую взаимную выгоду от сделки, и что удовлетворение, по крайней мере, покупателя является чисто субъективным, хотя удовлетворение продавца может быть выражено в виде денежной прибыли. До появления австрийской школы в конце XIX века этого достижения Биля никто так и не превзошел.

Последователь своих коллег оккамистов Буридана и Орема, Биль, в своем «Трактате о силе и полезности денег» (Treatise on the Power and Utility of Moneys), повторил их металлические идеи о ценности денег и их критику действий по обесценению монет, осуществляемых государством. Биль, как и Буридан, настаивает также, что качественные деньги должны изготавливаться из такого материала, который мог бы использоваться независимо от его использования в качестве денег. Биль считает обесценение монет, производимое королем, эквивалентным краже: «если князь изымает качественные деньги для того, чтобы он мог купить их дешевле, переплавляет их, а затем выдает другой чекан меньшего значения, присваивая ему ценность прежней валюты, то он должен быть обвинен в хищении денег и обязан произвести реституцию».

Более того, Биль дал самое изощренное, по сравнению со сделанными до него, объяснение и обоснование валютного рынка.  В своем комментарии к «Сентенциям» (Sentences, 1484) Биль отметил, что банк, принимающий вексель, позволяет векселедателю получить наличные деньги в другом городе, и тем самым предоставляет важную услугу «виртуальной транспортировки» денег.


Векселедатель освобождается от издержек и рисков, связанных с самостоятельной перевозкой денег. Поэтому для банкира, как для кредитора, является законным получение прибыли при покупке иностранного векселя. Таким образом, упрочив теоретическое знание, что цена денег варьируется так же, как и цена других благ, Биль существенно раздвинул рамки легитимности обменных операций, как для кредитора, так и для заемщика.
Однако самым значимым для истории экономической мысли стало то, Габриэль Биль положил начало процессу, приведшему к снятию запрета на ростовщичество. Запрета, который, начиная с самых первых столетий христианской эры, препятствовал  развитию экономической мысли. В дополнение окончательному освобождению валютного рынка от обвинений в ростовщичестве, Биль занялся обоснованием договоров страхования. Ибо если считалось греховным и ростовщическим владеть имуществом или правом, не неся рисков (как лица, предоставляющие гарантии чистого кредита), то как быть, если  человек покупал страховой полис и поэтому получал возможность перенести риски на страховщика? Свою апологию страхования Биль позаимствовал у Анжело Карлетти ди Кивассо, генерального викария францисканских обсервантов, выступившего в защиту безрисковых страховых контрактов в своей Summa Angelica в то же самое время, когда писал свой трактат Биль.



Главным вкладом Биля в ослабление запрета на ростовщичество стало обоснование им контракта census (договора переписи) — покупки аннуитета — и оправдание такового в его максимально широкой форме. Так покупка аннуитета считалась столь же законной, как и право на получение денег при страховании или гарантированным аннуитете. Покупателю также разрешалось выкупать аннуитет — послабление очень сходное с позволением кредитору истребовать основную сумму выданного им кредита после того, как он получил доход в рассрочку.

Таким образом, Биль  очень близко подошел к оправдываю кредитных операций с начислением процентов. Объясняя тот факт, что продавец аннуитета, чтобы получить наличные деньги, будет стремиться осуществлять высокие ежегодные выплаты (т.е. платить проценты по кредиту), Биль весьма убедительно показал, что в этой сделке, как и во всякой другой, обе стороны получают выгоду: «Ни покупатель не станет покупать товар, если он не  надеется получить большей выгоды от этого товара, чем от денег, которые он за него должен отдать; ни продавец не станет продавать, если он не надеется на прибыль при данной цене».

Однако наиболее полное и систематическое наступление на запрет ростовщичества предпринял самый выдающийся ученик Габриэля Биля и его преемник по кафедре богословия Тюбингенского университета Конрад Зумменхарт (1465–1511), обучавшийся также и в Парижском университете. Его критика содержится в массивном «Трактате о контрактах» Зумменхарта (1499).



Вклад Зумменхарта был двойным: во-первых, был чрезвычайно расширен список всех возможных исключений из запрета ростовщичества, то есть, census и lucrum cessans; и во-вторых, положено начало прямой критике всех остальных извечных аргументов против ростовщических сделок. По первой части Зумменхарт разработал гораздо более тонкую и детальную, в сравнении с предшествующей, аргументацию в пользу партнерств страхования или гарантированных партнерств. Он также гораздо шире, чем кто-либо до него, раздвинул пределы применения исключения lucrum cessans. Зумменхарт отважно заявил, что деньги являются плодотворными, что это инструмент торговца, который способен оплодотворить его, приложив к нему свой труд. Следовательно, торговец должен получать компенсацию за потерю пользы от своих денег точно так же, как фермер должен получать компенсацию за потерю своих полей. К сожалению, однако, Зумменхарт, как и предшествующие схоласты, как обычно ограничил область применения lucrum cessans лишь благотворительными займами.

Самым смелым действием Зумменхарта по ослаблению оков ростовщичества стала его радикальная защита максимально широкого толкования договоров census. Здесь Зумменхарт выступил с оправданием многих видов кредитных операций, осуществлявшихся в то время в Германии. В сочетании с его идеей о переменной ценности денег, это означало «лишение запрета на ростовщичество всякого практического значения».

7. Ibid., p. 233.

Деньги, заявил Зумменхарт, могут законно быть проданы  с целью получения прибыли. Более того, утверждал он, census не является (греховным) кредитом, поскольку право на деньги является благом другого рода, чем обмениваемые деньги. Но в таком случае, спрашивает себя Зумменхарт, не может ли ростовщик сказать то же самое и попросту утверждать, что право на деньги, которые он требует в обмен, тоже есть благо иного рода, чем деньги, выдаваемые в заем? Поразительно, отвечает Зумменхарт, все это оказывается правильным, при условии, что в намерения кредитора не входило, чтобы это было ростовщичеством, и сам он действительно был убежден, что покупает право на деньги, которое является благом, отличным от самих денег. Однако если ростовщичество есть лишь субъективная намерение, а не объективный факт начисления процентов по кредиту, то тогда не существует и объективного способа идентификации ростовщичества или обеспечения соблюдения запрета на него! Вот так в одиночку Зумменхарт эффектно сокрушил запрет ростовщичества.

И это еще не все. Ибо Зумменхарт открыто заявил, что приобретение кем-либо дисконтированной задолженности не является ростовщическим кредитом, поскольку это всего лишь приобретение права на деньги. Приобретение долга является таким же законным, как и census. Более того, «покупка долга» может считаться выдачей нового долга, а не просто покупкой старого. Такой вывод тоже фактически ставил крест на запрете ростовщичества.

Более того, одобряя  контракты  по «покупке долга», Зумменхарт подошел вплотную к пониманию фундаментального факта временного предпочтения, предпочтения сегодняшних денег деньгам будущего. Когда кто-либо платит $100 за право иметь $110 в какой-то определенный момент времени в будущем, при этом обе стороны оценивают настоящие деньги более высоко, чем деньги, которые будут выплачены в будущем. «Покупатель» (кредитор), кроме того, не получает от кредита ростовщический доход, потому что он оценивает будущие $110 равными $100 в настоящий момент времени, таким образом, «цена и товар равны и по факту, и в оценке покупателя».

Затем, непосредственно аргументируя в пользу ростовщичества, Зумменхарт перечисляет 23 традиционных, базирующихся на естественном праве, аргумента против ростовщичества, и сокрушает их все, за исключением пары шатких формальных доводов; при этом он также выдвигает и собственные сильные возражения против запрета ростовщичества. Как заключает профессор Нунан, «экспертиза (Зумменхарта) заканчивается отказом от прошлого. Резкой критике подвергается только само слово ростовщичество. Прежняя схоластическая теория ростовщичества отвергнута».

8.  Ibid., p. 340.

Аргументация Зумменхарта в пользу ростовщичества является исчерпывающей. В отличие от трактовки св. Фомы, ростовщик запрашивает процент не за использование заемщиком своих денег, но за то, что сам не пользуется ими. На возражение, что возмещение заемщиком основной суммы кредита возвращает кредитору способность использования (денег), Зумменхарт неоспоримо отвечает, снова предвосхищая временное предпочтение: «Но он не вернет ему [кредитору] возможность использовать прошедший период времени таким образом, чтобы он мог использовать их [деньги] в этот период...». Таким образом, процент по кредиту становится законной платой за недоиспользование денег на протяжении всего периода времени кредита. Совершенно очевидно, что Конрад Зумменхарт  великолепно продемонстрировал, пусть и неявно,  всю законность «ростовщичества», то есть взимания процента по кредиту.

Что касается фиксированной цены денег как аргумента против ростовщичества, Зумменхарт повторяет и развивает аргумент предшествующих критиков, что цена денег меняется с течением времени. Кроме того, по вопросу о безрисковости денежного кредита Зумменхарт выдвигает аргумент потенциально смертельный для запрета ростовщичества. Он справедливо замечает, что не бывает не рискующего кредитора; он всегда принимает на себя риск заемщика разориться. Заемщик также имеет возможность получить большую по величине прибыль от кредита, чем процент, который он должен заплатить кредитору. Кроме того, Зумменхарт аккуратно разбил аристотелевской аргумент, что деньги по своей природе «предположительно» должны использоваться только в качестве средства обмена, а не для взыскания процента. Зумменхарт смело заявляет, что этот аргумент попросту абсурден. Разве совершает кто-либо грех, используя вино для тушения пожара или храня деньги в башмаке? В естественном праве нет ничего, что указывало бы, что данное материальное благо  всегда должно использоваться только для этой конкретной цели, но не для другой.

После Зумменхарта остаются всего два очень слабых аргумента против ростовщичества: сам факт, что Аристотель сказал, что оно неестественно («аргумент», который Зумменхарт мог только язвительно упомянуть) и божественный запрет. Но поскольку ростовщичество является действительно естественным, Зумменхарт, как мы уже знаем, готов трактовать божественный запрет настолько узко, что тот практически исчезает; после Зумменхарта с запретом на ростовщичество было покончено.

Однако, и это не способствовало авторитету схоластической экономической мысли, схоласты XVI века, великолепно проявившие себя во многих областях экономики, не приняли смелый вызов Конрада Зумменхарта и не довели до конца процесс разрушения запрета ростовщичества.
В некоторых случаях, в частности оправдывая контракты гарантированного партнерства, Зумменхарт воздержался от полного одобрения, разумно предостерегая против контрактов,  хоть и  легитимных, но могущих шокировать общество.



И только выдающемуся ученику Зумменхарта Иоганну Экку было суждено довести революцию Зумменхарта до полного завершения.
Экку, профессору богословия Ингольштадтского университета, расположенного неподалеку от баварского финансового центра Аугсбурга, будет суждено  вскоре обрести самую широкую известность, благодаря его выступлению на католическом диспуте против Мартина Лютера. Аугсбург был тогда ведущим финансовым центром Германии и домом великих банкиров Фуггеров, перехвативших прибыльный папский банковский бизнес у Флоренции.  В 1514 году друг Фуггеров 28-летний Экк подверг критике своих осторожных коллег-богословов за сокрытие истины, что контракт гарантированного партнерства является абсолютно законным, как бы скандально это не звучало. Отстаивая свое дело перед благосклонной аудиторией канонистов Болонского университета, Экк отметил, что торговцы, как правило, запрашивают гарантированный инвестиционный контракт и, соответственно, прибыли по нему. Более того, этот контракт является общеупотребительным на протяжении 40 лет, так что следует считать гарантированный контракт законным, если не доказано обратное. Также Экк сделал вполне современное тонкое замечание, что большинство капиталистов-инвесторов в этом контракте это, в конечном счете, вдовы и сироты.

Следует отметить, что выдающийся шотландский богослов номиналист Джон Мейджор (1478–1548), декан факультета богословия Парижского университета, безоговорочно поддержал неоднозначную защиту гарантированного инвестиционного контракта Экка-Зумменхарта.


http://zebooks.wixsite.com/austrianeconomics/economic-thought-before-smith

М. Ротбард "Экономическая мысль до А. Смита" Глава третья, часть седьмая

3.7 Ученик: св. Антонино Флоренский


Главный ученик св. Бернардина высоко чтимый Антонино Флоренский (1389–1459) был не намного моложе своего учителя.

Антонино приобрел авторитет в основном благодаря своим  многочисленным трудам,  в особенности огромному Thomistic Summa Moralis Theologiae (1449), первому трактату новой науки моральной теологии. В моральной теологии или казуистике богослов применяет абстрактные принципы теологии и этики к многочисленным эмпирическим данным повседневной жизни: говоря коротко, богословие и нравственность выводятся из научных абстракций и применяются к повседневности.
Новаторская работа Summa Антонино о моральной теологии стала исключительно значимой. На протяжении следующих 150 лет на нее постоянно ссылались, за этот период она выдержала 24 переиздания. Его более краткая работа Confessionals  (1440), руководство для исповедников, за те же полтора столетия переиздавалась 30 раз.
В биографиях и в характерах Антонина и его наставника Бернардина наблюдаются поразительные параллели. Антонино был сыном мелкого чиновника, флорентийского нотариуса, Никколо де Пьероццо Флорентийского. Его нарекли Антонио, однако, со временем повсеместно стали называть уменьшительным Антонино из-за небольшого роста, и это прозвище было официально вписано в церковные святцы. Несмотря на слабое здоровье, Антонино рано присоединился к строгой ветви наблюдателей ордена доминиканцев. Его редкий административный талант раскрылся рано, и вскоре Антонино стал настоятелем доминиканского монастыря Кортона, а впоследствии занимал аналогичные должности в Неаполе и Риме. После этого, в 1433 году, Антонино назначается генеральным викарием доминиканских монастырей Ломбардии, а спустя четыре года — всей центральной и южной Италии. Помимо этой должности Антонино сохранял также пост настоятеля монастыря Сан-Марко во Флоренции.
В 1445 году папа Евгений IV, вероятно, по совету великого художника Ренессанса фра Анжелико, назначил Антонино архиепископом Флоренции. Будучи человеком скромным, Антонино, следуя примеру Бернардина, упорно отказывался от этой должности. Рассказ современника гласит, что папа отдал строгий приказ Антонино вступить в должность, и тот принял ее только под страхом отлучения. Как бы там ни было, св. Антонино до конца своей жизни отказывался надевать епископские одежды и продолжал носить белое одеяние и черный плащ простого доминиканского монаха. По иронии судьбы в 1459 году, когда Антонино умер, хоронили его с огромной помпой и со всеми почестями.
Несмотря на свое нежелание занимать должности, Антонино проявил себя выдающимся администратором и судьей, которому приходилось ежедневно принимать многочисленные экономические решения. Пребывая во Флоренции, он с головой погрузился в финансово-экономическую деятельность этого самого передового центра капитализма того времени.
Святого Антонино и св. Бернардина привычно называют двумя великими схоластическими мыслителями и экономистами.  Однако Антонино был лишь популяризатором и казуистом; в своем анализе он только воспроизводил точку зрения поистине великого и оригинального мыслителя св. Бернардина. Оба они были прекрасно знакомы с экономической практикой своего времени, причем Антонино был родом из Флоренции, крупнейшего банковского центра Европы. Хотя при этом оба были строгими аскетами, и эта напряженность и противоречивость аскетизма нашла свое отражение в их произведениях и сказалась на их биографиях.
Антонино, как правило, просто воспроизводил аналитические выкладки Бернардина. Однако в своем изложении теории ценности Антонино особый акцент сделал на важном положении Аквината, что любой обмен на рынке взаимовыгоден для обеих сторон, поскольку каждому в результате обмена становится лучше, чем было до него. Добровольный обмен является справедливым. И все же Антонино, по-видимому, более сочувственно, чем его наставник, относился к государственному регулированию цен, которое повсюду, где оно осуществляется, должно быть морально обязывающим. Всякая цена на черном рынке,  превышающая установленную законом, является греховной.
Рассуждая о справедливой заработной плате, Антонино повторяет рассуждения Бернардина, добавляя собственный материал, основанный на обширном знании развитой флорентийской шерстяной промышленности. Заработная плата рабочего правильно определяется общей оценкой рынка, и любая попытка создать профсоюз работников стала бы вредным вмешательством. Такая точка зрения неявно одобряла флорентийскую практику, ставившую вне закона союзы рабочих-шерстянщиков, считая их незаконными и «заговорщицкими». А вот монопольная Шерстяная гильдия суконных фабрикантов была законной; и это неудивительно, поскольку она находилась под контролем правительства Флоренции. В трудах Антонино при обсуждении условий труда слово «гильдия» не встречается; чутье подсказывало ему, вероятно,  что этот спорный вопрос разумнее обходить стороной.
Несмотря на то, что Антонино был преданным учеником своего учителя, между этими двумя мирскими святыми имелись все же определенные, хотя и весьма тонкие различия. Хотя Антонино был лучше знаком с миром бизнеса, он, как это ни парадоксально, в значительной степени был большим моралистом. Так одним из многочисленных произведений Антонино был памфлет «О женских модах» (De ornate mulierum), в котором он многословно и громогласно выступил против использования женщинами румян, накладных волос, модных причесок и прочей мишуры. Его склонности к морализаторству способствовала, конечно же, и его новаторская работа в области казуистики. Подобным образом он обрушился и на художников, осуждая все, кроме религиозного искусства, сделав исключение лишь для работ своего друга Фра Анжелико. Антонино особенно расстраивался из-за картин на нерелигиозные темы, дававших художникам возможность изображать обнаженных женщин не ради красоты, но чтобы пробудить чувство либидо. (Антонино сделал, однако, и такое интеллектуальное наблюдение, что цена картин определяется мастерством художника, а не количеством вложенного труда.) Строгие воззрения Антонино распространялись также и на музыку, где он призывал вернуться к суровому григорианскому хоралу и запретить греховное использование контрапункта, а также популярных и даже непристойных баллад.
Что касается сугубо экономических проблем, то и здесь очевиден повышенный морализм Антонино.  В отличие от своего наставника, Антонино в основном осуждал операции с иностранной валютой как неявно ростовщические. Как изумленно замечает Раймон де Рувер: «Этот совет, если ему следовать, привел бы к полному упразднению банковского дела. Довольно странное отношение со стороны архиепископа ведущего банковского центра Западной Европы. Большинство теологов были более мягкими, хотя и менее последовательными…»
5. Raymond de Roover, San Bernardino of Siena and Sant'Antonino Of Florence (Boston: Baker Library, 1967), p. 37.
Разглагольствования Антонина против ростовщичества были столь же яростными, как и у Бернардина, и то обстоятельство, что он был папским уполномоченным по искоренению ростовщичества в Тоскане, их только усиливало. Антонино, непримиримый обличитель ростовщичества, свел воедино все возможные аргументы в их самой суровой интерпретации. Как заявляет профессор Нунан
... будучи более систематическим, Антонино был гораздо более суровым, чем многие из его предшественников ... Антонино свел все строгие правила ранних учений о ростовщичестве в единый свод. Ни один последующий автор уже не будет столь же суровым, столь же бескомпромиссным, столь же истинно преданным логике ранних концепций, как он.
6. John T. Noonan, Jr, The Scholastic Analysis Of Usury (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1957), p. 77.
Более того, Антонино, не отставая от Бернардина, истерически поносил ростовщичество. Ростовщичество «дьявольское»; это великая блудница из 17 главы Апокалипсиса, «которая восседает на многих водах, с которой цари земные любодействовали». Не только сами ростовщики, но все, кто принимает участие в ростовщичестве «достойны вечной погибели». Ростовщичество, согласно Антонино, это хуже, чем грех прелюбодеяния или убийства, потому что он повторяется снова и снова, тогда как те грехи нерегулярны. Ростовщик пребывает в состоянии «вечного греха». И это еще не все: ростовщичество проклинает наследников грешника, ибо грех не искуплен до тех пор, пока ростовщик или его имущество не подвергнутся реституции и не будут возвращены начисленные проценты. Ростовщичество, согласно Антонино, присутствует везде, оно всепроникающе.
И все-таки Антонино тоже допускает lucrum cessans  (упущенная выгода) в качестве законного источника взимания процента. Однако при этом заявляет, будучи предельно обеспокоенным даже малейшим намеком на присутствие ростовщичества, что lucrum cessans никогда не следует советовать применять на практике.
Трагично, что субъективная теория полезности, разработанная в XIII веке Петром Иоанном Оливи,  вновь открытая св. Бернардином через два столетия и распространявшаяся далеко и широко его учеником св. Антонино, умерла вместе с этим флорентийским святым. Даже испанские схоласты конца XVI века не поднялись до таких высот, за исключением некоторых моментов, какие были достигнуты в томистской традиции и в традиции полезности. И только австрийская школа конца XIX века независимо воспроизвела и развила субъективную теорию ценности Оливи, и только в 1950-е годы данное направление схоластической мысли было открыто заново.

М. Ротбард "Экономическая мысль до А. Смита" Глава третья, часть пятая

3.5 Ростовщичество и сделки с иностранной валютой в XIV веке




В большинстве сочинений схоластов начисление процентов по кредиту по-прежнему считалось ростовщичеством и осуждалось: только меньшая часть схоластов последовала за кардиналом Гостензисом и Оливи, допустив lucrum cessans (упущенная выгода) — возмещение упущенных инвестиций — и то лишь в отношении кредитов на благотворительность, и не распространялось на профессиональных ростовщиков. Не лучше была и ситуация со сделками с иностранной валютой, в большей части сочинений схоластов, включая труды св. Фомы, они попросту осуждались как ростовщические, как попытка начисления процентов на бесплодные деньги.
Однако к XIII и XIV векам в качестве кредитных инструментов получили распространение переводные векселя, особенно в сделках с зарубежными валютами. Разрабатывались все более изощренные формы валютных операций, в которых менялы могли взимать и выплачивать проценты по кредиту, однако такие операции осуществлялись под видом покупки или продажи иностранной валюты. Хотя большинство схоластов, опять-таки, по-прежнему осуждало сделки с иностранной валютой, в XIV веке, однако, появилось мужественное меньшинство, вставшее на защиту этих широко распространенных теперь операций, которыми на протяжении долгого времени не брезговала и сама Церковь. Все начиналось  постепенно, когда личный ученик Аквината, Жиль де Лессин,  хоть и имевший путаные представления о валютном рынке, вдруг заговорил о риске, как оправдании подобных кредитных операций. Он также показал, что меняла  отдает чуть «больше полезности» своему клиенту, чем получает взамен, что и дает ему право на дополнительную плату.


Однако главным защитником валютного рынка стал видный францисканец Александр Бонини, также известный как Александр Александрийский или Александр Ломбардский. Бонини делал академическую карьеру в Парижском университете, затем преподавал богословие при папском дворе и, наконец, служил францисканским епископом в своей родной Ломбардии, в которой обитали самые печально известные ростовщики того времени. В своем «Трактате о ростовщичестве», в лекции, прочитанной им в Генуе в 1307 году, Александр бескомпромиссно защищает знакомые ему валютные операции, хотя не обошлось и без традиционных выпадов в адрес ростовщичества. Александр, критикуя последователей Аристотеля, заметил, что деньги не могут иметь только одну функцию, выступая лишь в  качестве бесплодного средства обмена, поскольку имеется множество разных монет и эти монеты нужно обменивать. Более того, ценность обмениваемых таким образом монет надлежащим образом определяется не законом, а весом монет и их содержанием. Александр также согласился с идеей Жиля де Лессина, что меняла предоставляет большую полезность своему клиенту в денежных операциях, чем получает сам. Что касается кредитных операций в иностранной валюте, то Александр Ломбардский не защищал все их разновидности, но защищал lucrum cessans, поскольку в промежуток между началом и концом сделки ценность денег меняется. Александр по существу одним из первых заметил, что спрос на деньги может меняться и действительно меняется во времени, что влечет за собой изменение ценности денег. Понятие Lucrum cessans послужило своего рода раскалывающим клином для обоснования схоластами того основного метода, который позволял в эпоху Высокого Средневековья и в последующие века обходить запрет на ростовщичество.
Показательно, что Александр начал свою защиту с практического соображения: «Церковь всегда осуждает и преследует ростовщиков, но она не осуждает и не преследует менял, она, скорее, способствует им, как это видно из деятельности Римской Церкви».
Аргументацию Александра Ломбардского в защиту валютного рынка дословно повторил его ученик и преемник францисканский епископ Ломбардии Астезанус (ум. 1330). Астезанус, как и его наставник, был родом из Ломбардии, из Асти (современный Пьемонт  — прим. пер.), одного из основных центров тогдашнего международного ростовщичества. Главным трудом Астезануса была Summa (1317). Астезануса, как и его предшественника, впечатлил тот факт, что «римская церковь способствует менялам». Более того, он не только  рассуждает как Александр, он прямо выступил в защиту lucrum cessans, став одним из первых богословов не канонистов занявших такую позицию.
Генрих фон Лангенштейн, единственный из всех упомянутых нами выдающихся авторов XIV века, кто осудил, что вполне ожидаемо, всех дилеров иностранной валюты как ростовщиков per se. Даже Николай Орем лишь повторил Аристотелев предрассудок, что мол торговля деньгами за деньги неестественна, поскольку деньги бесплодны. При этом Орем, не квалифицируя обменные операции ростовщическими per se, обозвал в приступе ненависти обмен иностранной валюты «мерзким» занятием, пачкающим душу так же, как очистка канализационных стоков пачкает тело.
И наоборот, наставник Орема Буридан выступил в защиту операций по обмену иностранной валюты, выделив два вида обмена: один, при котором меняла «получает столько, сколько отдает» — вполне достойный, в духе традиции Аристотеля-Аквината —  и другой, при котором меняла  «получает больше, чем отдает». И здесь Буридан делает еще один решительный шаг, сокрушая некоторые из тех иррациональных барьеров,  которыми схоласты ограничили денежные операции. Ибо законными могут считаться даже сделки, отнесенные Буриданом ко второй категории, сделки, в которых эквивалентности при обмене нет, но при условии, что обмен способствует «общему благу». Новая концепция Буридана, хоть и не распространявшаяся на обычное ростовщичество, посеяла, однако семена будущего полного оправдания валютных банкиров.
На рубеже XV века искушенным флорентийском светским знатоком канонического права Лоренцо ди Антонио Ридольфи (1360–1442) была создана целостная система радикальных аргументов в защиту биржевых контрактов.



Ридольфи преподавал в Атенеуме во Флоренции и одно время был послом Флорентийской республики. Подобно Александру Ломбардскому, не пожелавшему осудить поощряемую Церковью практику, Ридолфи тоже заявил о своем нежелании осуждать занятие, столь широко распространенное в его родной Флоренции. Развивая идеи А. Ломбардского Ридольфи в своем трактате о ростовщичестве 1403 года подчеркнул, что ценность денег может меняться в зависимости от местности, а также с течением времени. Такие различия есть результат изменений в спросе на деньги, колебаний спроса относительно предложения и изменений в металлическом содержании монет. Эти различия, а также кредитные операции, связанные с ними, оправдывают сделки с иностранной валютой. Ридольфи, таким образом, разработал теорию, в которой показал, что ценность денег, как и любого другого товара, определяется игрой спроса и предложения, и что она может также варьироваться в зависимости от времени и места.

М. Ротбард "Экономическая мысль до А. Смита" Глава третья, часть четвертая

3.4 Не такой как все: Генрих фон Лангенштейн

Ученик Буридана и тоже номиналист, Генрих фон Лангенштейн  старший (также известный как Генрих Гессенский) (1325–97), хоть не и оказал существенного влияния как философ-схоласт ни в свое время, ни в последующие века, тем не менее, причинил огромный вред современным интерпретациям истории экономической мысли. Лангенштейн, преподававший сначала в Парижском университете, а затем в Вене, анализ справедливой цены в своем «Трактате о договорах» (Treatise on Contracts) начинает в обычной для схоластов манере: справедливая цена — это рыночная цена,  являющаяся грубым мерилом человеческих нужд потребителей. Эта цена появляется в результате расчетов индивидов относительно их потребностей и оценок, а эти последние, в свою очередь, зависят от относительного недостатка или избытка предложения, равно как недостатка или избытка покупателей.
Сказав это, Лангенштейн тут же стал себе противоречить. Лангенштейн призвал местные органы власти вмешаться и заняться регулированием цен, что весьма печальным образом отразилось на истории экономической мысли. Регулирование цен показалось ему почему-то лучшим путем к справедливой цене, чем свободное взаимодействие рыночных сил. Другие схоласты не возражали против регулирования цен; для них рыночная цена была справедливой в независимости от того, была она результатом общей оценки рынка или устанавливалась государством. Однако в их трудах подразумевалось, по крайней мере, что свободный рынок был лучшим (или хотя бы не худшим) средством определения справедливой цены. Лангенштейн оказался единственным, кто прямо высказался в защиту установления  цен государством.
Более того, Лангенштейн прославился как автор еще одной экономической ереси. Он советовал властям устанавливать цену таким образом, чтобы каждый продавец, будь то торговец или ремесленник, мог сохранить свой общественный статус или «жизненное состояние». Справедливая цена оказывалась ценой,  при которой сохранялось его привычное положение — не больше и не меньше. Если же продавец пытался назначать цену выше цены отвечающей его положению,  то он оказывался виновным в грехе сребролюбия.
Среди схоластов и мыслителей позднего Средневековья Лангенштейн оказался в полной изоляции. Концепции «жизненного состояния» при определении справедливой цены не поддержал никто. А сам св. Фома Аквинский даже весьма эффектно раскритиковал эту идею, язвительно заявив:
При справедливом обмене средство обмена меняется не в соответствии с социальным положением лиц, участвующих в обмене, но только в соответствии с количеством товара. Например, кто бы ни покупал вещь, он должен заплатить столько, сколько она стоит, вне зависимости от того,  покупает он ее у нищего или у богатого человека.
Иначе говоря, на рынке цены одинаковы для всех, богатых или бедных и, более того, рыночное ценообразование  — это справедливый метод установления цен. Согласно причудливой идее Лангенштейна богатый продавец того же самого продукта был вынужден, конечно же, продавать его по гораздо более высокой цене, чем бедный продавец, и маловероятно, чтобы при этом богатый  смог долгое время продержаться в бизнесе.
Насколько возможно определить, ни один мыслитель Средневековья или эпохи Возрождения не принял эту теорию «жизненного состояния», и только двое последователей заняли аналогичную позицию относительно ценового регулирования. Одним из них был Матвей Краковский (ок.1335–1410), профессор богословия в Праге, а впоследствии ректор Гейдельбергского университета и архиепископ вормсский. А также и в особенности Жан Жерсон (1363–1429), французский номиналист и мистик, канцлер Парижского университета.
Жерсон, впрочем, проигнорировал понятие «жизненного состояния» и обратился к взглядам Джона Дунса Скота XIII века, согласно которым справедливая цена равна издержкам производства плюс компенсация поставщику за его труды и взятые на себя риски. Поэтому Жерсон призвал к государственному регулированию цен, с целью приведения их в соответствие с якобы справедливой ценой. Жерсон оказался настоящим фанатиком государственного регулирования цен и выступал за расширение сферы его применения, которая традиционно ограничивалась  пшеницей, хлебом, мясом, вином и пивом — регулирование должно распространиться на все товары. К счастью, влияние воззрений Жерсона тоже оказалось незначительным.
Влияние фон Лангенштейна едва ли было существенным в его время или в последующие времена; значение, которое ему придают, объясняется тем обстоятельством, что из заслуженной безвестности его извлекли позднейшие социалистические и государственно-корпоративистские историками XIX  века, которые использовали его бессмысленное «жизненное состояние» в своей попытке представить совершенно искаженную картину католического Средневековья. Согласно этой мифологии в ту эпоху доминировало представление, будто каждый мог запрашивать только справедливую цену, чтобы удержаться в своем божественно установленном, как предполагалось, «жизненном состоянии». Таким способом эти историки прославляли несуществующее статусное общество, в котором каждый человек или группа встроены в гармоничную иерархическую структуру, не потревоженную рыночными отношениями или капиталистической алчностью. Впервые подобное бессмысленное представление о Средневековье и о воззрениях схоластов стали выдвигать в конце XIX века немецкие социалистические и государственно-корпоративистские историки Вильгельм Рошер и Вернер Зомбарт, и уже позднее их подхватили такие влиятельные авторы, как англиканский социалист Ричард Генри Тоуни и католический корпоративист ученый и политик Аминторе Фанфани. И наконец, эта доктрина, выросшая из воззрений одного-единственного малоизвестного  схоласта-отщепенца, вошла в стандартные учебники истории экономической мысли, откуда ее и позаимствовал сторонник свободного рынка, но при этом фанатичный противник католической церкви экономист Фрэнк Найт. И его последователи из весьма влиятельной в настоящее время Чикагской школы.
Такое, скорректированное относительно прежних воззрений, понимание стало, наконец, доминирующим после Второй Мировой Войны, благодаря огромному авторитету Йозефа Шумпетера и исследованию Рэймонда де Роовера, окончательно расставившему все точки над i.
pic#nyan_cat

Ватники и криптокойны.

Оригинал взят у i_ddragon в Ватники и криптокойны.
Главвата заприметила криптовалюты:

неконтролируемое расширение фактического объема денежной массы в обороте за счет суррогатов повлечет обесценение и постепенное вытеснение с валютного рынка рубля. В результате государство может утратить монополию на эмиссию денег и доход от этой деятельности. Поэтому лучше было бы пресечь распространение денежных суррогатов уже на этапе начального становления этого рынка

Примечательное обсуждение события на Emergentor.org:
klaidden
Так наоборот, койны вытесняют доллары, почему бы не поддержать? Это же нац идея россии -пойти против ФРС, Рокфеллеров, Трехсторонней Коммиссии и тд. Бастрыкину это надо втолковать как-то.

yarowrath
Всё с точностью до наоборот.
Национальная идея России - всё разворовать, перевести в доллары и вывести на Запад, а 10% пустить на фейерверки для зомби, чтобы процесс прошёл без неожиданностей.
Бастрыкин думаешь в рублях накопления хранит?
У него вилла в Европе, и бизнес там же, и семья.
Здесь он просто папуасов грабит.
А если папуасы койны освоят, то грабить их уже не получится.
Обезьяна с бластером и обезьяна без бластера - это две разные обезьяны, сам понимаешь.
Так что все кто против ФРС для него враги.
Кремлядь не враг ЗОГа, а местное отделение ЗОГа.


В общем, это всё, что нужно знать о Рашке.

М. Ротбард "Экономическая мысль до А. Смита" Глава вторая, часть пятая





Запрет, наложенный канонистами на ростовщичество




43
Значительное ослабление морально-этических и юридических ограничений и запретов в отношении торговли, на которое пошли канонисты и романисты в Средние века не распространялось, к сожалению, на суровые запреты, наложенные на ростовщичество. Современные люди думают, что «ростовщичество» — это когда запрашивают очень высокие процентные ставки по кредиту, однако до недавнего времени смысл этого понятия был совершенно иным. «Ростовщичество» в классическом понимании не предполагает вообще никакого процента по кредиту, вне зависимости от того, насколько он может быть мал. Запрет ростовщичества был запретом на начисление любых процентов по кредиту.
Collapse )

Луи Руане. Ленин и Маркс были сторонниками твердых денег?



Большинство современных социалистов высказываются в пользу инфляции, поскольку, как они полагают, тем самым совершается «эвтаназия рантье», по выражению Кейнса. Однако это вовсе не означает, что «отцы-основатели» социализма были сторонниками инфляции. На самом деле верно обратное. Карл Маркс обладал обширными познаниями в области экономической литературы, и хотя он, как обычно, был неправ, он совершенно определенно высказывался в пользу золотого стандарта.
Что касается Ленина, то в своих произведениях он выступал против инфляции и видел в бумажных деньгах инструмент, посредством которого обогащаются буржуазные капиталисты. Но даже если Маркс и Ленин не являлись сторонниками инфляции, их поддержка твердых денег была обусловлена ложными мотивами. Тем не менее, можно сказать, что по крайней мере в отношении денег они не поддались влиянию наивных инфляционных воззрений.
Карл Маркс, инфляция и золотой стандарт
Маркс применил к деньгам трудовую теорию стоимости. Согласно Марксу, использование определенного товара в качестве денег, такого, как золото или серебро, основывается на том факте, что — как и все другие товары — имеется некоторая сумма «общественно необходимого труда», необходимого для производства этого товара. Например, если одна унция золота требует десяти часов труда, то ее стоимость равна стоимости другого продукта, на производство которого тоже тратится десять часов. Следуя своей трудовой теории, Маркс пришел к следующему: «…хотя золото и серебро по своей природе не являются деньгами, деньги по своей природе есть золото и серебро ...»
Маркс выдвинул на первый план суммарную стоимость необходимой валюты (и, соответственно, всю массу золота), в которой воплощена совокупная стоимость труда. Согласно Марксу, если все золото заменяется неразменными бумажными деньгами, а затем бумажные деньги избыточно эмитируются, то цены идут вверх:
«Если бумажные деньги имеются в избыточном количестве, превышающем количество представляемых ими золотых монет соответствующего достоинства, действительно являющихся валютой, то эти деньги (помимо угрозы того, что повсюду пойдет дурная слава) будут представлять только то количество золота, которое, в соответствии с законами товарного обращения, действительно требуется, и которого самого по себе достаточно, чтобы быть представленным бумагой. Если количество выпущенных бумажных денег, к примеру, вдвое превышает нужное количество, тогда, как это имело место в действительности, один фунт становится денежным наименованием примерно одной восьмой унции золота вместо примерно одной четверти унции. Эффект такой же, как если бы изменилась функция золота как ценового стандарта. Ценность, ранее выражавшаяся ценой £ 1, теперь будет выражена ценой £ 2».
Таким образом, Маркс выступал против использования инфляции в качестве средства увеличения производства. Однако денежная теория Маркса очень запутанная. В отношении денежной теории Карл Маркс ничем не был обязан Рикардо. На него оказали сильное влияние Тук и банковская школа, и в то же время он весьма критически относился к денежной школе. Более того, Маркс яростно выступал против закона Пиля 1844 года, запрещавшего эмиссию банкнот, не обеспеченных металлическими деньгами. Но как это ни странно, Маркс критиковал и фидуциарный кредит, как «фиктивный капитал», что, как представляется, находится в противоречии с его оппозицией закону Пиля.
Однако следует иметь в виду, что главное различие между Марксом и другими экономистами состоит в том, что Маркс просто пытался описать то, как работает капитализм, вне зависимости от того, осуществляется при этом инфляция или нет. Он не утверждал, что инфляция улучшит капитализм или уничтожит его. Маркс полагал, что капитализм нестабилен и неизбежно обречен. Согласно Марксу, рабочие должны уничтожить капитализм и заменить его социализмом, при котором не будет проблемы цен, инфляции, кризисов и безработицы.
Ленин, большевики и инфляция
Следующая цитата часто приписывается Ленину: «Лучший способ уничтожить капиталистическую систему — развратить валюту». Это ленинское, как полагают, утверждение получило широкое распространение среди общественности и экономистов. Хеллвиг заметил: «Стало почти ритуалом, воздавая дань стабильному денежному стандарту, использовать слова Ленина в качестве пугала».
Hans Hellwig (1967), Lenin als Inflationspopanz. Das Profl (Munich), April. Quoted by: Frank W. Fetter, «Lenin, Keynes and Inflation», Economica (1977).   Именно Людвиг фон Мизес лично привлек внимание Фрэнка Феттера к этой статье, написанной Хеллвигом.
Проблема в том, что в ленинских работах эта цитата никогда обнаружена не была. Впервые ссылка на это заявление была сделана Дж. М. Кейнсом в его книге «Экономические последствия мира» (1919). В то время никто не подверг сомнению утверждение Кейнса, приписавшего фразу Ленину, и даже сегодня эта цитата все еще используется некоторыми сторонниками твердых денег. Однако немногочисленные замечания Ленина по денежным вопросам создают противоположное впечатление, по сравнению с замечанием, приписанным Ленину Кейнсом.
В сентябре 1917 года, до того, как большевики свергли находившееся тогда у власти правительство, Ленин написал статью «Грозящая катастрофа и как с ней бороться», в которой говорилось о деньгах и банковской деятельности. Вот что он пишет об инфляции:
«Все признают, что выпуск бумажных денег является худшим видом принудительного займа, что он ухудшает положение всего сильнее именно рабочих, беднейшей части населения, что он является главным злом финансовой неурядицы. ... Необъятный выпуск бумажных денег поощряет спекуляцию, позволяет капиталистам наживать на ней миллионы и создает громадные трудности столь необходимому расширению производства, ибо дороговизна материалов, машин и проч. усиливается и идет вперед скачками. Как помочь делу, когда приобретаемые спекуляциею богатства богатых скрываются?»
Этот абзац вполне мог быть написан австрийским экономистом, и хорошо известно, что временами марксистская традиция близка к австрийскому анализу в отношении бизнес-циклов (см.  Уэрта де Сото, «Деньги, банковский кредит и экономические циклы»). Подобно Ленину, мы считаем, что денежная инфляция способствует неравенству доходов, препятствует экономическому росту, повергает в нищету бедных и приводит к инфляции активов.
Однако, оказавшись у власти, большевики оказались ответственными за гиперинфляцию. В книге «Социализм» Людвиг фон Мизес писал:
«Большевики, с их неповторимым даром рационализации свих обид и способностью выдавать поражения за победы, представили свою финансовую политику как попытку уничтожить капитализм посредством уничтожения института денег».
Мизес был прав, только он забыл сказать, что именно политический оппортунизм, а не идеология стали причиной того, почему коммунисты прибегли к инфляции.
По существу, для коммунистов инфляция плоха тогда, когда они не находятся у власти, но когда власть у них, с инфляцией все в порядке. Профессор Э. Х. Карр писал:
«Никто из большевиков не желал и не планировал инфляции, но когда она случалась (поскольку печатный станок был основным источником дохода) они постфактум дали ей рациональное объяснение, преподнося ее как (а) смерть для капиталистов и (б) предвкушение безденежного коммунистического общества. В 1919–1920 годах в Москве рассуждения такого рода были широко распространены... В 1919 г. Кейнс не обладал какими-то особыми знаниями о Ленине; все, что исходило из Москвы, автоматически приписывалось Ленину или Троцкому, или им обоим».
Хайек написал однажды, что социализм, пока он остается теоретическим, является интернационалистом, однако когда дело доходит до практики, он становится насильником-националистом. Следует также добавить, что и марксизм, пока он остается теоретическим, выступает против инфляции, однако когда он реализуется на практике, он становится суровым инфляционистом.

Больше статей в рубрике Mises daily

http://www.zelenovbooks.com/#!misesdailytext/c1vy3

Оригинальная статья расположена по адресу:
https://mises.org/library/lenin-and-marx-sound-money-advocates

Дж. Эдорни и М. Палумбо «Экономические софизмы» Фридерика Бастиа важны сегодня как никогда




К 214-летию Ф. Бастиа Ежедневная статья с Mises.org

Дж. Эдорни и М. Палумбо
«Экономические софизмы» Фридерика Бастиа важны сегодня как никогда


Сегодня великому экономисту Фредерику Бастиа исполнилось бы 214 лет. Его вклад в дело свободы велик, однако при том, что многим сторонникам свободного рынка он известен по своей книге «Закон», есть одна книга, представляющая его наследие еще лучше: «Экономические софизмы». Этот небольшой сборник эссе олицетворяет, возможно, его наиболее важный вклад: посредством строгой логики и неопровержимых аргументов он сумел донести казалось бы сухие экономические истины до сотен тысяч мирян.

Вообще говоря, Бастиа не открыл новых горизонтов в области экономики. Он читал Адама Смита и Жана-Батиста Сэя и мало что мог добавить к тому, что уже было сказано этими гигантами экономической мысли. Однако Бастиа обладал острым умом и ясным, содержательным стилем письма. Его произведения стали чрезвычайно популярны. Сто пятьдесят лет спустя после его смерти его эссе «Ходатайство» по-прежнему является эффективной критикой прогрессистской экономики.

В «экономических софизмах» основной вклад Бастиа составляют три элемента. Во-первых, он напоминает о том, что нам следует заботиться о потребителе, а не только о производителе. Во-вторых, он ниспровергает тот аргумент, что никаких экономических законов не существует. В-третьих, более обобщенно, он является одним из немногих политиков и писателей, которые думали не сердцем, а головой. Бастиа использовал логику, четко излагая последствия политических действий, не прячась за благими намерениями.

Излишки, не дефицит

Общая для «Экономических софизмов» тема повторяется снова и снова: мы должны выработать политику, направленную на потребителей, а не на производителей.

Когда Бастиа произносит подобные фразы, его легко можно понять превратно. Кейнс, писавший спустя столетие после Бастиа, позаимствовал его терминологию. Однако Бастиа не был кейнсианцем. Когда он обсуждает, почему потребление является конечной целью экономики, это означает: наличие благ (что выгодно потребителям) является более важным, чем процесс создания благ (что выгодно производителям). Иными словами, производители предпочитают дефицит, потому что он ведет к росту цен. Потребители предпочитают излишек по противоположной причине.

Производители отстаивают всевозможные методы для сокращения общего количества товаров (за исключением их собственных, конечно). Производители стремятся обложить налогом товары из других стран, которые конкурируют с их собственными. Они объявляют вне закона машины, которые могли бы их заменить. Производители даже способствуют такой политике, как сжигание продуктов питания, чтобы вызвать рост цен на продовольствие, той политике, вынудивщую многих людей голодать, когда в период Великой Депрессии она была принята в Соединенных Штатах. Потребители, напротив, предпочитают изобилие. Они счастливы, когда располагают изобилием благ, при котором они могут выбрать те товары, цена которых ниже.

Бастиа отмечает, что все мы потребители, в том числе производители. Человек, который производит железные дороги, сам также использует свою зарплату для покупки товаров. Можно представить себе мир без каких-либо производителей, рай, в котором любая человеческая потребность удовлетворялась бы природой или добрым Божеством. Но никто не может представить себе мир без потребления. В таком мире, человек не ел бы и не пил, не носил бы одежд и не покупал бы предметов роскоши. Потребление и качество жизни являются важным мерилом экономического процветания общества.

Бастиа утверждает, что когда мы принимаем такие, ориентированные на производителей меры, как таможенные пошлины, мы выступаем за «интересы производителей в ущерб интересам потребителей». Мы, тем самым, демонстрируем, что мы предпочитаем излишку дефицит. Подобная политика, доведенная до логического предела, является абсурдом. Неужели кто-нибудь действительно станет утверждать, что нехватка всего предпочтительнее изобилия?

Принцип беспринципности

Во времена Бастиа было модно утверждать, что никаких реальных принципов не существует. Х может привести к Y, но меньшее Х не обязано быть причиной меньшего Y; вместо этого оно может привести к Z или к А. Сегодня мы наблюдаем ту же логику: люди, которые утверждают, например, что повышение минимальной заработной платы до 100 долл. уничтожит рабочие места, но при этом понижение ее до 10.10 долл. каким-то образом их создаст.

В одном эссе за другим Бастиа разрушает этот миф. Экономика не является туманным болотом, в котором верх иногда является низом, левое может быть правым, и не существует абсолютных истин. Экономика — это не процесс питания, в котором бокал вина может исцелить, а два галлона могут убить. В экономике причина всегда будет производить соответствующий эффект, независимо от того, насколько велика эта причина. Если маленький Х вызывает маленький Y, большой Х вызывает большой Y. Увеличение минимальной заработной платы до 100 долл. уничтожит множество рабочих мест; минимальная заработная плата, равная 10.10 долл., тоже уничтожит их некоторое количество. Эффект не изменится, поменяется только его масштаб. Действительно, одним из наиболее характерных для Бастиа приемов аргументации является доведение до абсурда или доведение концепции до ее логического завершения. Противники механизации хотят остановить железнодорожное движение в одном городе и выгрузить грузы, чтобы тем самым дать работу для носильщиков? Очень хорошо, говорит Бастиа. Почему бы тогда не остановить железные дороги в трех городах вместо одного? Определенно, что тогда работы для носильщиков будет больше. Почему бы не остановить железные дороги в двадцати городах? Почему бы железная дорога не состояла из одних станций которые обеспечили бы носильщиков работой?

Доводя концепции до их логического завершения, Бастиа обеспечивает нас действенным противоядием мутному мышлению адвокатов протекционизма.

Думать головой

Во времена Бастиа, как и сегодня, было популярно думать (иногда голосовать — пер.) сердцем. «Мы обязаны что-то предпринять!» раздается клич; наплевать на последствия. Достаточно благих намерений.

Создание рабочих мест, например, всегда была любимой политикой тех, кто думает сердцем. Они видят безработных мужчин и женщин и требуют, чтобы государство приняло меры. Зачастую, подобные действия принимает форму, препятствующую человеческому прогрессу: использование носильщиков вместо железных дорог, например. Первичные следствия для носильщиков являются положительными: большее их число получит работу. Однако Бастиа показывает, что такая политика, защищая носильщиков, вредит экономике в целом. Они ведет к росту цен и порождает дефицит.

Бастиа наблюдал не только непосредственные следствия предпринимаемых действий. Он рассматривал все результаты, выстраивая стройные логические цепочки, демонстрируя, какое та или иная политика оказывает влияние на того, кто интересовал его более всего — на потребителя.

Наследие Бастиа

Бастиа не создал каких-то новых экономических инструментов или научной школы. Однако ясная логика, с помощью которой он обдумывал экономические идеи, и его ясная и остроумная проза, в которой он критиковал тех, кто не мыслил столь же ясно, сделали его одним из самых популярных экономических деятелей всех времен.

Идеи Бастиа, приведенные в этом тексте, заимствуются, пересказываются и переиздаются уже на протяжении более чем 150 лет. Его идеи переняли десятки выдающихся мыслителей. Самая известна книга Генри Хэзлитта «Экономика за один урок» во многом основывается на эссе «Экономических софизмов».

Чтобы отметить его 214-й день рождения, мы, возможно, должны поднять тост за человека, чьи идеи — во всех своих проявлениях — так много сделали для дела свободы.

Оригинальная статья размещена по адресу:

https://mises.org/…/fr%C3%A9d%C3%A9ric-bastiat%E2%80%99s-ec…
JUNE 29, 2015 Julian Adorney Matt Palumbo

http://www.zelenovbooks.com/

М. Ротбард "Экономическая мысль до Адама Смита", глава первая, часть седьмая




Аристотель: частная собственность и деньги


Взгляды великого философа Аристотеля особенно важны, потому что вся структура его мышления оказала огромное и даже определяющее влияние на экономическую и общественную мысль раннего и позднего Средневековья, которое считается эпохой Аристотеля.

Хотя Аристотель, следуя греческой традиции, презирал тех, кто зарабатывает деньги и едва был сторонником laissez-faire, он сформулировал четкий и ясный аргумент в пользу частной собственности. Аристотель, вероятно под влиянием Демокрита и его аргументов в пользу частной собственности, выступил с убедительной критикой того коммунизма правящего класса, за который ратовал Платон. Цель Платона — совершенное коммунистическое единое государство — он осудил, указав, что такие предельное единство враждебно человеческому разнообразию и той взаимной выгоде, которую получает каждый при рыночном обмене. Далее Аристотель по пунктам показал различия между частной собственностью и общественной. Во-первых, частная собственность более производительна и, следовательно, ведет к прогрессу. Благам, находящимся в общем владении большого количества людей, уделяется мало внимания, поскольку люди в основном преследуют собственные интересы, избегая ответственности и стараясь переложить ее на других. И наоборот, к своей собственности люди проявляют величайшую заботу и интерес.

Во-вторых, одним из аргументов Платона в защиту общественной собственности было то, что она ведет к социальному миру, поскольку никто не будет завидовать или пытаться захватить имущество другого. Аристотель ответил, что общественная собственность ведет к непрекращающимся и яростным конфликтам, поскольку каждый будет утверждать, что он работал больше и получил меньше, чем другие, которые сделали меньше, зато получили из общественных закромов больше. Кроме того, заявил Аристотель, не все преступления или революции обусловлены экономическими мотивами. Как он язвительно выразился, «люди становятся тиранами не для того, чтобы не мерзнуть от холода».

В-третьих, частная собственность очевидно присуща природе человека: его любовь к себе, к деньгам и имуществу связаны воедино в его естественной любви к исключительной собственности. В-четвертых, Аристотель, великий наблюдатель прошлого и настоящего, отметил, что частная собственность существовала всегда и везде. Внедрение общественной собственности в общество игнорировало бы человеческий опыт и стало бы прыжком в новое и неведомое. Отмена частной собственности, вероятно, породила бы больше проблем, чем сумела бы разрешить.

Наконец, Аристотель, соединив свои экономическую и этическую теории, продемонстрировал блестящее понимание того, что только частная собственность дает людям возможность поступать нравственно, то есть реализовать на практике ценности благотворительности и любви к ближнему. Принуждение к общественной собственности уничтожает такую возможность.

Хотя Аристотель критикует страсть к наживе, он по-прежнему выступает против каких-либо ограничений — тех самых, за которые ратовал Платон — на накопление индивидом частной собственности.  Вместо этого образование должно научить людей добровольно ограничивать свои необузданные желания и, таким образом, вести их к ограничению накопления богатств.

Несмотря на выдвинутые им неоспоримые аргументы в защиту частной собственности и выступление против принудительного ограничения накопления богатств, аристократ Аристотель относился к труду и торговле столь же пренебрежительно, как и его предшественники. К сожалению, Аристотель стал источником проблемы для последующих веков, провозгласив ложное, протогэлбрейтовское различие между «естественным» нуждами, которые удовлетворять необходимо, и «неестественными» хотениями, которые безграничны и от которых следует отказаться.

Джон Кeннет Гэлбрейт — американский экономист, представитель старого институционального и кейнсианского течений — пер.

Нет аргументов, убедительно показывающих почему, как полагал Аристотель, желания, которые можно удовлетворить малопроизводительным трудом, обеспечивающим лишь только средства к существованию, или бартером, являются «естественными», в то время как желания, которые могут быть удовлетворены более производительными денежными обменами, являются искусственными, «неестественными» и поэтому считаются предосудительными. Обмены во имя денежной выгоды просто осуждаются как аморальные и «неестественные», в частности, такие виды деятельности, как розничная торговля, оптовая торговля, транспорт и наем труда. К розничной торговле, которая, разумеется, непосредственно обслуживает потребителя, Аристотель относился особенно неприязненно и с удовольствием избавился бы от нее полностью.

В своих литературных произведениях, касающихся экономики, Аристотель едва ли оставался последовательным. Поскольку, хотя денежный обмен им осуждается как аморальный и противоестественный, он в то же время превозносит сеть объединяющих город взаимных и обоюдных обменов по типу дать-и-взять.
Путаница в мыслях Аристотеля по вопросу разделения аналитического и «морального» проявилась и при обсуждении им денег. С одной стороны, он видит, что расширение денежной сферы значительно облегчило производство и обмен. Он также видит, что деньги, средство обмена, являются выражением общего спроса и «удерживают все товары вместе». Также деньги исключает роковую проблему «двойного совпадения желаний», где каждый продавец должен желать именно те блага, которые предоставляет другой. Теперь каждый может продавать товары за деньги. Более того, деньги позволяют накапливать ценность, которая будет использована для осуществления будущих покупок.

Аристотель, однако, создал большие проблемы для будущего, морально осудив как «противоестественную» выдачу денежных ссуд под проценты. Поскольку деньги не могут потребляться непосредственно и используется только для облегчения обмена, значит, они «бесплодны» и не могут сами по себе увеличивать богатство. Поэтому начисление процентов, которое, как ошибочно полагал Аристотель, подразумевает прямую производительность денег, резко осуждается как противное природе.
Было бы лучше, если бы Аристотель избежал такого поспешного морального осуждения и попытаться выяснить, почему в реальной жизни процент платят повсеместно. Может быть в конце концов выяснилось бы, что в процентной ставке все-таки имеется нечто «естественное»? А если бы он обнаружил экономическую причину начисления — и выплату — процента, возможно, Аристотель понял бы, почему такие ставки являются вполне моральными, а вовсе не неестественными.

Аристотель, как и Платон, враждебно относился к экономическому росту и выступал за статичное общество, и все это сочетается с их неприятием стяжательства и накоплением богатства. Идея старика Гесиода о том, что экономическая проблема есть проблема распределения редких средств, необходимых для удовлетворения альтернативных потребностей, была практически проигнорирована и Платоном, и Аристотелем, который вместо этого считал добродетелью, когда кто-то урезает свои желания, дабы они соответствовали имеющимся средствам.

С полным текстом первой главы вы можете ознакомиться на сайте

http://www.zelenovbooks.com/

Мюррей Ротбард. "Экономическая мысль до Адама Смита" глава первая, часть шестая

1.6 Ксенофонт о ведении домашнего хозяйства

Современником и учеником Платона был представитель афинский земельной аристократии и полководец Ксенофонт (430–354 до н.э.). Экономические идеи Ксенофонта разбросаны по всем его произведениям, таким, как сообщение о персидском ценообразовании, трактат о том, как увеличить доходы государства, и книга по «экономике», в которой ведется речь о технологии управления домашним хозяйством и поместьем.

Идеи Ксенофонта пропитаны обычным для Древней Греции презрением к труду и торговле и восхвалением сельского хозяйства и военного искусства, в сочетании с призывом к значительному увеличению роли государства и вмешательству в экономику. Среди них предложения по совершенствованию порта Афин, по строительству рынков и гостиниц, по созданию государственного торгового флота и по значительному расширению числа государственных рабов.


Однако в этом ворохе обычных банальностей содержались некоторые интересные, с точки зрения экономики, идеи. В своем трактате по управлению хозяйством Ксенофонт отметил, что понятие «богатство» должно определяться как ресурс, который человек может использовать и знает, как его использовать. Таким образом, то, что владелец не имеет возможности использовать и не имеет знаний о том, как это использовать, не может считаться частью его богатства.

Еще одним озарением Ксенофонта стало предвосхищение им знаменитого изречении Адама Смита о том, что степень разделения труда в обществе неизбежно ограничивается степенью развития товарного рынка. Так, в важном дополнении  идеи Платона о разделении труда, написанном через 20 лет после «Государства», Ксенофонт говорит, что: «В небольших городах один и тот же мастер изготавливает и стулья, и двери, и плуги, и столы; и зачастую тот же самый ремесленник строит дома …», тогда как в крупных городах «многие люди требуют, чтобы в каждой отрасли работали специалисты» и, следовательно, «человек, занимаясь чем-то одним, очень часто даже менее напряженно, чем если берется за все, вполне способен заработать себе на жизнь». В крупных городах «мы находим, что один человек делает только мужскую обувь; а другой только женскую ... один человек живет тем, что кроит одежды, а другой тем, что их шьет».

В другом месте Ксенофонт в общем виде вводит важное понятие общего равновесия как динамической тенденции рыночной экономики. Так, он утверждает, что когда медников становится слишком много, медь становится дешевой и кузнецы разоряются и обращаются к другим видам деятельности, как это происходит в сельском хозяйстве или в любой другой отрасли. Он также вполне понимал, что увеличение предложения товара вызывает падение его цены.


С полным текстом первой главы книги можно ознакомиться на сайте