Category: экономика

Category was added automatically. Read all entries about "экономика".

М. Ротбард "Экономическая мысль до А. Смита" Глава третья, часть четвертая

3.4 Не такой как все: Генрих фон Лангенштейн

Ученик Буридана и тоже номиналист, Генрих фон Лангенштейн  старший (также известный как Генрих Гессенский) (1325–97), хоть не и оказал существенного влияния как философ-схоласт ни в свое время, ни в последующие века, тем не менее, причинил огромный вред современным интерпретациям истории экономической мысли. Лангенштейн, преподававший сначала в Парижском университете, а затем в Вене, анализ справедливой цены в своем «Трактате о договорах» (Treatise on Contracts) начинает в обычной для схоластов манере: справедливая цена — это рыночная цена,  являющаяся грубым мерилом человеческих нужд потребителей. Эта цена появляется в результате расчетов индивидов относительно их потребностей и оценок, а эти последние, в свою очередь, зависят от относительного недостатка или избытка предложения, равно как недостатка или избытка покупателей.
Сказав это, Лангенштейн тут же стал себе противоречить. Лангенштейн призвал местные органы власти вмешаться и заняться регулированием цен, что весьма печальным образом отразилось на истории экономической мысли. Регулирование цен показалось ему почему-то лучшим путем к справедливой цене, чем свободное взаимодействие рыночных сил. Другие схоласты не возражали против регулирования цен; для них рыночная цена была справедливой в независимости от того, была она результатом общей оценки рынка или устанавливалась государством. Однако в их трудах подразумевалось, по крайней мере, что свободный рынок был лучшим (или хотя бы не худшим) средством определения справедливой цены. Лангенштейн оказался единственным, кто прямо высказался в защиту установления  цен государством.
Более того, Лангенштейн прославился как автор еще одной экономической ереси. Он советовал властям устанавливать цену таким образом, чтобы каждый продавец, будь то торговец или ремесленник, мог сохранить свой общественный статус или «жизненное состояние». Справедливая цена оказывалась ценой,  при которой сохранялось его привычное положение — не больше и не меньше. Если же продавец пытался назначать цену выше цены отвечающей его положению,  то он оказывался виновным в грехе сребролюбия.
Среди схоластов и мыслителей позднего Средневековья Лангенштейн оказался в полной изоляции. Концепции «жизненного состояния» при определении справедливой цены не поддержал никто. А сам св. Фома Аквинский даже весьма эффектно раскритиковал эту идею, язвительно заявив:
При справедливом обмене средство обмена меняется не в соответствии с социальным положением лиц, участвующих в обмене, но только в соответствии с количеством товара. Например, кто бы ни покупал вещь, он должен заплатить столько, сколько она стоит, вне зависимости от того,  покупает он ее у нищего или у богатого человека.
Иначе говоря, на рынке цены одинаковы для всех, богатых или бедных и, более того, рыночное ценообразование  — это справедливый метод установления цен. Согласно причудливой идее Лангенштейна богатый продавец того же самого продукта был вынужден, конечно же, продавать его по гораздо более высокой цене, чем бедный продавец, и маловероятно, чтобы при этом богатый  смог долгое время продержаться в бизнесе.
Насколько возможно определить, ни один мыслитель Средневековья или эпохи Возрождения не принял эту теорию «жизненного состояния», и только двое последователей заняли аналогичную позицию относительно ценового регулирования. Одним из них был Матвей Краковский (ок.1335–1410), профессор богословия в Праге, а впоследствии ректор Гейдельбергского университета и архиепископ вормсский. А также и в особенности Жан Жерсон (1363–1429), французский номиналист и мистик, канцлер Парижского университета.
Жерсон, впрочем, проигнорировал понятие «жизненного состояния» и обратился к взглядам Джона Дунса Скота XIII века, согласно которым справедливая цена равна издержкам производства плюс компенсация поставщику за его труды и взятые на себя риски. Поэтому Жерсон призвал к государственному регулированию цен, с целью приведения их в соответствие с якобы справедливой ценой. Жерсон оказался настоящим фанатиком государственного регулирования цен и выступал за расширение сферы его применения, которая традиционно ограничивалась  пшеницей, хлебом, мясом, вином и пивом — регулирование должно распространиться на все товары. К счастью, влияние воззрений Жерсона тоже оказалось незначительным.
Влияние фон Лангенштейна едва ли было существенным в его время или в последующие времена; значение, которое ему придают, объясняется тем обстоятельством, что из заслуженной безвестности его извлекли позднейшие социалистические и государственно-корпоративистские историками XIX  века, которые использовали его бессмысленное «жизненное состояние» в своей попытке представить совершенно искаженную картину католического Средневековья. Согласно этой мифологии в ту эпоху доминировало представление, будто каждый мог запрашивать только справедливую цену, чтобы удержаться в своем божественно установленном, как предполагалось, «жизненном состоянии». Таким способом эти историки прославляли несуществующее статусное общество, в котором каждый человек или группа встроены в гармоничную иерархическую структуру, не потревоженную рыночными отношениями или капиталистической алчностью. Впервые подобное бессмысленное представление о Средневековье и о воззрениях схоластов стали выдвигать в конце XIX века немецкие социалистические и государственно-корпоративистские историки Вильгельм Рошер и Вернер Зомбарт, и уже позднее их подхватили такие влиятельные авторы, как англиканский социалист Ричард Генри Тоуни и католический корпоративист ученый и политик Аминторе Фанфани. И наконец, эта доктрина, выросшая из воззрений одного-единственного малоизвестного  схоласта-отщепенца, вошла в стандартные учебники истории экономической мысли, откуда ее и позаимствовал сторонник свободного рынка, но при этом фанатичный противник католической церкви экономист Фрэнк Найт. И его последователи из весьма влиятельной в настоящее время Чикагской школы.
Такое, скорректированное относительно прежних воззрений, понимание стало, наконец, доминирующим после Второй Мировой Войны, благодаря огромному авторитету Йозефа Шумпетера и исследованию Рэймонда де Роовера, окончательно расставившему все точки над i.
pic#nyan_cat

Ватники и криптокойны.

Оригинал взят у i_ddragon в Ватники и криптокойны.
Главвата заприметила криптовалюты:

неконтролируемое расширение фактического объема денежной массы в обороте за счет суррогатов повлечет обесценение и постепенное вытеснение с валютного рынка рубля. В результате государство может утратить монополию на эмиссию денег и доход от этой деятельности. Поэтому лучше было бы пресечь распространение денежных суррогатов уже на этапе начального становления этого рынка

Примечательное обсуждение события на Emergentor.org:
klaidden
Так наоборот, койны вытесняют доллары, почему бы не поддержать? Это же нац идея россии -пойти против ФРС, Рокфеллеров, Трехсторонней Коммиссии и тд. Бастрыкину это надо втолковать как-то.

yarowrath
Всё с точностью до наоборот.
Национальная идея России - всё разворовать, перевести в доллары и вывести на Запад, а 10% пустить на фейерверки для зомби, чтобы процесс прошёл без неожиданностей.
Бастрыкин думаешь в рублях накопления хранит?
У него вилла в Европе, и бизнес там же, и семья.
Здесь он просто папуасов грабит.
А если папуасы койны освоят, то грабить их уже не получится.
Обезьяна с бластером и обезьяна без бластера - это две разные обезьяны, сам понимаешь.
Так что все кто против ФРС для него враги.
Кремлядь не враг ЗОГа, а местное отделение ЗОГа.


В общем, это всё, что нужно знать о Рашке.

Луи Руане. Ленин и Маркс были сторонниками твердых денег?



Большинство современных социалистов высказываются в пользу инфляции, поскольку, как они полагают, тем самым совершается «эвтаназия рантье», по выражению Кейнса. Однако это вовсе не означает, что «отцы-основатели» социализма были сторонниками инфляции. На самом деле верно обратное. Карл Маркс обладал обширными познаниями в области экономической литературы, и хотя он, как обычно, был неправ, он совершенно определенно высказывался в пользу золотого стандарта.
Что касается Ленина, то в своих произведениях он выступал против инфляции и видел в бумажных деньгах инструмент, посредством которого обогащаются буржуазные капиталисты. Но даже если Маркс и Ленин не являлись сторонниками инфляции, их поддержка твердых денег была обусловлена ложными мотивами. Тем не менее, можно сказать, что по крайней мере в отношении денег они не поддались влиянию наивных инфляционных воззрений.
Карл Маркс, инфляция и золотой стандарт
Маркс применил к деньгам трудовую теорию стоимости. Согласно Марксу, использование определенного товара в качестве денег, такого, как золото или серебро, основывается на том факте, что — как и все другие товары — имеется некоторая сумма «общественно необходимого труда», необходимого для производства этого товара. Например, если одна унция золота требует десяти часов труда, то ее стоимость равна стоимости другого продукта, на производство которого тоже тратится десять часов. Следуя своей трудовой теории, Маркс пришел к следующему: «…хотя золото и серебро по своей природе не являются деньгами, деньги по своей природе есть золото и серебро ...»
Маркс выдвинул на первый план суммарную стоимость необходимой валюты (и, соответственно, всю массу золота), в которой воплощена совокупная стоимость труда. Согласно Марксу, если все золото заменяется неразменными бумажными деньгами, а затем бумажные деньги избыточно эмитируются, то цены идут вверх:
«Если бумажные деньги имеются в избыточном количестве, превышающем количество представляемых ими золотых монет соответствующего достоинства, действительно являющихся валютой, то эти деньги (помимо угрозы того, что повсюду пойдет дурная слава) будут представлять только то количество золота, которое, в соответствии с законами товарного обращения, действительно требуется, и которого самого по себе достаточно, чтобы быть представленным бумагой. Если количество выпущенных бумажных денег, к примеру, вдвое превышает нужное количество, тогда, как это имело место в действительности, один фунт становится денежным наименованием примерно одной восьмой унции золота вместо примерно одной четверти унции. Эффект такой же, как если бы изменилась функция золота как ценового стандарта. Ценность, ранее выражавшаяся ценой £ 1, теперь будет выражена ценой £ 2».
Таким образом, Маркс выступал против использования инфляции в качестве средства увеличения производства. Однако денежная теория Маркса очень запутанная. В отношении денежной теории Карл Маркс ничем не был обязан Рикардо. На него оказали сильное влияние Тук и банковская школа, и в то же время он весьма критически относился к денежной школе. Более того, Маркс яростно выступал против закона Пиля 1844 года, запрещавшего эмиссию банкнот, не обеспеченных металлическими деньгами. Но как это ни странно, Маркс критиковал и фидуциарный кредит, как «фиктивный капитал», что, как представляется, находится в противоречии с его оппозицией закону Пиля.
Однако следует иметь в виду, что главное различие между Марксом и другими экономистами состоит в том, что Маркс просто пытался описать то, как работает капитализм, вне зависимости от того, осуществляется при этом инфляция или нет. Он не утверждал, что инфляция улучшит капитализм или уничтожит его. Маркс полагал, что капитализм нестабилен и неизбежно обречен. Согласно Марксу, рабочие должны уничтожить капитализм и заменить его социализмом, при котором не будет проблемы цен, инфляции, кризисов и безработицы.
Ленин, большевики и инфляция
Следующая цитата часто приписывается Ленину: «Лучший способ уничтожить капиталистическую систему — развратить валюту». Это ленинское, как полагают, утверждение получило широкое распространение среди общественности и экономистов. Хеллвиг заметил: «Стало почти ритуалом, воздавая дань стабильному денежному стандарту, использовать слова Ленина в качестве пугала».
Hans Hellwig (1967), Lenin als Inflationspopanz. Das Profl (Munich), April. Quoted by: Frank W. Fetter, «Lenin, Keynes and Inflation», Economica (1977).   Именно Людвиг фон Мизес лично привлек внимание Фрэнка Феттера к этой статье, написанной Хеллвигом.
Проблема в том, что в ленинских работах эта цитата никогда обнаружена не была. Впервые ссылка на это заявление была сделана Дж. М. Кейнсом в его книге «Экономические последствия мира» (1919). В то время никто не подверг сомнению утверждение Кейнса, приписавшего фразу Ленину, и даже сегодня эта цитата все еще используется некоторыми сторонниками твердых денег. Однако немногочисленные замечания Ленина по денежным вопросам создают противоположное впечатление, по сравнению с замечанием, приписанным Ленину Кейнсом.
В сентябре 1917 года, до того, как большевики свергли находившееся тогда у власти правительство, Ленин написал статью «Грозящая катастрофа и как с ней бороться», в которой говорилось о деньгах и банковской деятельности. Вот что он пишет об инфляции:
«Все признают, что выпуск бумажных денег является худшим видом принудительного займа, что он ухудшает положение всего сильнее именно рабочих, беднейшей части населения, что он является главным злом финансовой неурядицы. ... Необъятный выпуск бумажных денег поощряет спекуляцию, позволяет капиталистам наживать на ней миллионы и создает громадные трудности столь необходимому расширению производства, ибо дороговизна материалов, машин и проч. усиливается и идет вперед скачками. Как помочь делу, когда приобретаемые спекуляциею богатства богатых скрываются?»
Этот абзац вполне мог быть написан австрийским экономистом, и хорошо известно, что временами марксистская традиция близка к австрийскому анализу в отношении бизнес-циклов (см.  Уэрта де Сото, «Деньги, банковский кредит и экономические циклы»). Подобно Ленину, мы считаем, что денежная инфляция способствует неравенству доходов, препятствует экономическому росту, повергает в нищету бедных и приводит к инфляции активов.
Однако, оказавшись у власти, большевики оказались ответственными за гиперинфляцию. В книге «Социализм» Людвиг фон Мизес писал:
«Большевики, с их неповторимым даром рационализации свих обид и способностью выдавать поражения за победы, представили свою финансовую политику как попытку уничтожить капитализм посредством уничтожения института денег».
Мизес был прав, только он забыл сказать, что именно политический оппортунизм, а не идеология стали причиной того, почему коммунисты прибегли к инфляции.
По существу, для коммунистов инфляция плоха тогда, когда они не находятся у власти, но когда власть у них, с инфляцией все в порядке. Профессор Э. Х. Карр писал:
«Никто из большевиков не желал и не планировал инфляции, но когда она случалась (поскольку печатный станок был основным источником дохода) они постфактум дали ей рациональное объяснение, преподнося ее как (а) смерть для капиталистов и (б) предвкушение безденежного коммунистического общества. В 1919–1920 годах в Москве рассуждения такого рода были широко распространены... В 1919 г. Кейнс не обладал какими-то особыми знаниями о Ленине; все, что исходило из Москвы, автоматически приписывалось Ленину или Троцкому, или им обоим».
Хайек написал однажды, что социализм, пока он остается теоретическим, является интернационалистом, однако когда дело доходит до практики, он становится насильником-националистом. Следует также добавить, что и марксизм, пока он остается теоретическим, выступает против инфляции, однако когда он реализуется на практике, он становится суровым инфляционистом.

Больше статей в рубрике Mises daily

http://www.zelenovbooks.com/#!misesdailytext/c1vy3

Оригинальная статья расположена по адресу:
https://mises.org/library/lenin-and-marx-sound-money-advocates

Дж. Эдорни и М. Палумбо «Экономические софизмы» Фридерика Бастиа важны сегодня как никогда




К 214-летию Ф. Бастиа Ежедневная статья с Mises.org

Дж. Эдорни и М. Палумбо
«Экономические софизмы» Фридерика Бастиа важны сегодня как никогда


Сегодня великому экономисту Фредерику Бастиа исполнилось бы 214 лет. Его вклад в дело свободы велик, однако при том, что многим сторонникам свободного рынка он известен по своей книге «Закон», есть одна книга, представляющая его наследие еще лучше: «Экономические софизмы». Этот небольшой сборник эссе олицетворяет, возможно, его наиболее важный вклад: посредством строгой логики и неопровержимых аргументов он сумел донести казалось бы сухие экономические истины до сотен тысяч мирян.

Вообще говоря, Бастиа не открыл новых горизонтов в области экономики. Он читал Адама Смита и Жана-Батиста Сэя и мало что мог добавить к тому, что уже было сказано этими гигантами экономической мысли. Однако Бастиа обладал острым умом и ясным, содержательным стилем письма. Его произведения стали чрезвычайно популярны. Сто пятьдесят лет спустя после его смерти его эссе «Ходатайство» по-прежнему является эффективной критикой прогрессистской экономики.

В «экономических софизмах» основной вклад Бастиа составляют три элемента. Во-первых, он напоминает о том, что нам следует заботиться о потребителе, а не только о производителе. Во-вторых, он ниспровергает тот аргумент, что никаких экономических законов не существует. В-третьих, более обобщенно, он является одним из немногих политиков и писателей, которые думали не сердцем, а головой. Бастиа использовал логику, четко излагая последствия политических действий, не прячась за благими намерениями.

Излишки, не дефицит

Общая для «Экономических софизмов» тема повторяется снова и снова: мы должны выработать политику, направленную на потребителей, а не на производителей.

Когда Бастиа произносит подобные фразы, его легко можно понять превратно. Кейнс, писавший спустя столетие после Бастиа, позаимствовал его терминологию. Однако Бастиа не был кейнсианцем. Когда он обсуждает, почему потребление является конечной целью экономики, это означает: наличие благ (что выгодно потребителям) является более важным, чем процесс создания благ (что выгодно производителям). Иными словами, производители предпочитают дефицит, потому что он ведет к росту цен. Потребители предпочитают излишек по противоположной причине.

Производители отстаивают всевозможные методы для сокращения общего количества товаров (за исключением их собственных, конечно). Производители стремятся обложить налогом товары из других стран, которые конкурируют с их собственными. Они объявляют вне закона машины, которые могли бы их заменить. Производители даже способствуют такой политике, как сжигание продуктов питания, чтобы вызвать рост цен на продовольствие, той политике, вынудивщую многих людей голодать, когда в период Великой Депрессии она была принята в Соединенных Штатах. Потребители, напротив, предпочитают изобилие. Они счастливы, когда располагают изобилием благ, при котором они могут выбрать те товары, цена которых ниже.

Бастиа отмечает, что все мы потребители, в том числе производители. Человек, который производит железные дороги, сам также использует свою зарплату для покупки товаров. Можно представить себе мир без каких-либо производителей, рай, в котором любая человеческая потребность удовлетворялась бы природой или добрым Божеством. Но никто не может представить себе мир без потребления. В таком мире, человек не ел бы и не пил, не носил бы одежд и не покупал бы предметов роскоши. Потребление и качество жизни являются важным мерилом экономического процветания общества.

Бастиа утверждает, что когда мы принимаем такие, ориентированные на производителей меры, как таможенные пошлины, мы выступаем за «интересы производителей в ущерб интересам потребителей». Мы, тем самым, демонстрируем, что мы предпочитаем излишку дефицит. Подобная политика, доведенная до логического предела, является абсурдом. Неужели кто-нибудь действительно станет утверждать, что нехватка всего предпочтительнее изобилия?

Принцип беспринципности

Во времена Бастиа было модно утверждать, что никаких реальных принципов не существует. Х может привести к Y, но меньшее Х не обязано быть причиной меньшего Y; вместо этого оно может привести к Z или к А. Сегодня мы наблюдаем ту же логику: люди, которые утверждают, например, что повышение минимальной заработной платы до 100 долл. уничтожит рабочие места, но при этом понижение ее до 10.10 долл. каким-то образом их создаст.

В одном эссе за другим Бастиа разрушает этот миф. Экономика не является туманным болотом, в котором верх иногда является низом, левое может быть правым, и не существует абсолютных истин. Экономика — это не процесс питания, в котором бокал вина может исцелить, а два галлона могут убить. В экономике причина всегда будет производить соответствующий эффект, независимо от того, насколько велика эта причина. Если маленький Х вызывает маленький Y, большой Х вызывает большой Y. Увеличение минимальной заработной платы до 100 долл. уничтожит множество рабочих мест; минимальная заработная плата, равная 10.10 долл., тоже уничтожит их некоторое количество. Эффект не изменится, поменяется только его масштаб. Действительно, одним из наиболее характерных для Бастиа приемов аргументации является доведение до абсурда или доведение концепции до ее логического завершения. Противники механизации хотят остановить железнодорожное движение в одном городе и выгрузить грузы, чтобы тем самым дать работу для носильщиков? Очень хорошо, говорит Бастиа. Почему бы тогда не остановить железные дороги в трех городах вместо одного? Определенно, что тогда работы для носильщиков будет больше. Почему бы не остановить железные дороги в двадцати городах? Почему бы железная дорога не состояла из одних станций которые обеспечили бы носильщиков работой?

Доводя концепции до их логического завершения, Бастиа обеспечивает нас действенным противоядием мутному мышлению адвокатов протекционизма.

Думать головой

Во времена Бастиа, как и сегодня, было популярно думать (иногда голосовать — пер.) сердцем. «Мы обязаны что-то предпринять!» раздается клич; наплевать на последствия. Достаточно благих намерений.

Создание рабочих мест, например, всегда была любимой политикой тех, кто думает сердцем. Они видят безработных мужчин и женщин и требуют, чтобы государство приняло меры. Зачастую, подобные действия принимает форму, препятствующую человеческому прогрессу: использование носильщиков вместо железных дорог, например. Первичные следствия для носильщиков являются положительными: большее их число получит работу. Однако Бастиа показывает, что такая политика, защищая носильщиков, вредит экономике в целом. Они ведет к росту цен и порождает дефицит.

Бастиа наблюдал не только непосредственные следствия предпринимаемых действий. Он рассматривал все результаты, выстраивая стройные логические цепочки, демонстрируя, какое та или иная политика оказывает влияние на того, кто интересовал его более всего — на потребителя.

Наследие Бастиа

Бастиа не создал каких-то новых экономических инструментов или научной школы. Однако ясная логика, с помощью которой он обдумывал экономические идеи, и его ясная и остроумная проза, в которой он критиковал тех, кто не мыслил столь же ясно, сделали его одним из самых популярных экономических деятелей всех времен.

Идеи Бастиа, приведенные в этом тексте, заимствуются, пересказываются и переиздаются уже на протяжении более чем 150 лет. Его идеи переняли десятки выдающихся мыслителей. Самая известна книга Генри Хэзлитта «Экономика за один урок» во многом основывается на эссе «Экономических софизмов».

Чтобы отметить его 214-й день рождения, мы, возможно, должны поднять тост за человека, чьи идеи — во всех своих проявлениях — так много сделали для дела свободы.

Оригинальная статья размещена по адресу:

https://mises.org/…/fr%C3%A9d%C3%A9ric-bastiat%E2%80%99s-ec…
JUNE 29, 2015 Julian Adorney Matt Palumbo

http://www.zelenovbooks.com/

М. Ротбард "Экономическая мысль до Адама Смита", глава первая, часть седьмая




Аристотель: частная собственность и деньги


Взгляды великого философа Аристотеля особенно важны, потому что вся структура его мышления оказала огромное и даже определяющее влияние на экономическую и общественную мысль раннего и позднего Средневековья, которое считается эпохой Аристотеля.

Хотя Аристотель, следуя греческой традиции, презирал тех, кто зарабатывает деньги и едва был сторонником laissez-faire, он сформулировал четкий и ясный аргумент в пользу частной собственности. Аристотель, вероятно под влиянием Демокрита и его аргументов в пользу частной собственности, выступил с убедительной критикой того коммунизма правящего класса, за который ратовал Платон. Цель Платона — совершенное коммунистическое единое государство — он осудил, указав, что такие предельное единство враждебно человеческому разнообразию и той взаимной выгоде, которую получает каждый при рыночном обмене. Далее Аристотель по пунктам показал различия между частной собственностью и общественной. Во-первых, частная собственность более производительна и, следовательно, ведет к прогрессу. Благам, находящимся в общем владении большого количества людей, уделяется мало внимания, поскольку люди в основном преследуют собственные интересы, избегая ответственности и стараясь переложить ее на других. И наоборот, к своей собственности люди проявляют величайшую заботу и интерес.

Во-вторых, одним из аргументов Платона в защиту общественной собственности было то, что она ведет к социальному миру, поскольку никто не будет завидовать или пытаться захватить имущество другого. Аристотель ответил, что общественная собственность ведет к непрекращающимся и яростным конфликтам, поскольку каждый будет утверждать, что он работал больше и получил меньше, чем другие, которые сделали меньше, зато получили из общественных закромов больше. Кроме того, заявил Аристотель, не все преступления или революции обусловлены экономическими мотивами. Как он язвительно выразился, «люди становятся тиранами не для того, чтобы не мерзнуть от холода».

В-третьих, частная собственность очевидно присуща природе человека: его любовь к себе, к деньгам и имуществу связаны воедино в его естественной любви к исключительной собственности. В-четвертых, Аристотель, великий наблюдатель прошлого и настоящего, отметил, что частная собственность существовала всегда и везде. Внедрение общественной собственности в общество игнорировало бы человеческий опыт и стало бы прыжком в новое и неведомое. Отмена частной собственности, вероятно, породила бы больше проблем, чем сумела бы разрешить.

Наконец, Аристотель, соединив свои экономическую и этическую теории, продемонстрировал блестящее понимание того, что только частная собственность дает людям возможность поступать нравственно, то есть реализовать на практике ценности благотворительности и любви к ближнему. Принуждение к общественной собственности уничтожает такую возможность.

Хотя Аристотель критикует страсть к наживе, он по-прежнему выступает против каких-либо ограничений — тех самых, за которые ратовал Платон — на накопление индивидом частной собственности.  Вместо этого образование должно научить людей добровольно ограничивать свои необузданные желания и, таким образом, вести их к ограничению накопления богатств.

Несмотря на выдвинутые им неоспоримые аргументы в защиту частной собственности и выступление против принудительного ограничения накопления богатств, аристократ Аристотель относился к труду и торговле столь же пренебрежительно, как и его предшественники. К сожалению, Аристотель стал источником проблемы для последующих веков, провозгласив ложное, протогэлбрейтовское различие между «естественным» нуждами, которые удовлетворять необходимо, и «неестественными» хотениями, которые безграничны и от которых следует отказаться.

Джон Кeннет Гэлбрейт — американский экономист, представитель старого институционального и кейнсианского течений — пер.

Нет аргументов, убедительно показывающих почему, как полагал Аристотель, желания, которые можно удовлетворить малопроизводительным трудом, обеспечивающим лишь только средства к существованию, или бартером, являются «естественными», в то время как желания, которые могут быть удовлетворены более производительными денежными обменами, являются искусственными, «неестественными» и поэтому считаются предосудительными. Обмены во имя денежной выгоды просто осуждаются как аморальные и «неестественные», в частности, такие виды деятельности, как розничная торговля, оптовая торговля, транспорт и наем труда. К розничной торговле, которая, разумеется, непосредственно обслуживает потребителя, Аристотель относился особенно неприязненно и с удовольствием избавился бы от нее полностью.

В своих литературных произведениях, касающихся экономики, Аристотель едва ли оставался последовательным. Поскольку, хотя денежный обмен им осуждается как аморальный и противоестественный, он в то же время превозносит сеть объединяющих город взаимных и обоюдных обменов по типу дать-и-взять.
Путаница в мыслях Аристотеля по вопросу разделения аналитического и «морального» проявилась и при обсуждении им денег. С одной стороны, он видит, что расширение денежной сферы значительно облегчило производство и обмен. Он также видит, что деньги, средство обмена, являются выражением общего спроса и «удерживают все товары вместе». Также деньги исключает роковую проблему «двойного совпадения желаний», где каждый продавец должен желать именно те блага, которые предоставляет другой. Теперь каждый может продавать товары за деньги. Более того, деньги позволяют накапливать ценность, которая будет использована для осуществления будущих покупок.

Аристотель, однако, создал большие проблемы для будущего, морально осудив как «противоестественную» выдачу денежных ссуд под проценты. Поскольку деньги не могут потребляться непосредственно и используется только для облегчения обмена, значит, они «бесплодны» и не могут сами по себе увеличивать богатство. Поэтому начисление процентов, которое, как ошибочно полагал Аристотель, подразумевает прямую производительность денег, резко осуждается как противное природе.
Было бы лучше, если бы Аристотель избежал такого поспешного морального осуждения и попытаться выяснить, почему в реальной жизни процент платят повсеместно. Может быть в конце концов выяснилось бы, что в процентной ставке все-таки имеется нечто «естественное»? А если бы он обнаружил экономическую причину начисления — и выплату — процента, возможно, Аристотель понял бы, почему такие ставки являются вполне моральными, а вовсе не неестественными.

Аристотель, как и Платон, враждебно относился к экономическому росту и выступал за статичное общество, и все это сочетается с их неприятием стяжательства и накоплением богатства. Идея старика Гесиода о том, что экономическая проблема есть проблема распределения редких средств, необходимых для удовлетворения альтернативных потребностей, была практически проигнорирована и Платоном, и Аристотелем, который вместо этого считал добродетелью, когда кто-то урезает свои желания, дабы они соответствовали имеющимся средствам.

С полным текстом первой главы вы можете ознакомиться на сайте

http://www.zelenovbooks.com/

Мюррей Ротбард. "Экономическая мысль до Адама Смита" глава первая, часть шестая

1.6 Ксенофонт о ведении домашнего хозяйства

Современником и учеником Платона был представитель афинский земельной аристократии и полководец Ксенофонт (430–354 до н.э.). Экономические идеи Ксенофонта разбросаны по всем его произведениям, таким, как сообщение о персидском ценообразовании, трактат о том, как увеличить доходы государства, и книга по «экономике», в которой ведется речь о технологии управления домашним хозяйством и поместьем.

Идеи Ксенофонта пропитаны обычным для Древней Греции презрением к труду и торговле и восхвалением сельского хозяйства и военного искусства, в сочетании с призывом к значительному увеличению роли государства и вмешательству в экономику. Среди них предложения по совершенствованию порта Афин, по строительству рынков и гостиниц, по созданию государственного торгового флота и по значительному расширению числа государственных рабов.


Однако в этом ворохе обычных банальностей содержались некоторые интересные, с точки зрения экономики, идеи. В своем трактате по управлению хозяйством Ксенофонт отметил, что понятие «богатство» должно определяться как ресурс, который человек может использовать и знает, как его использовать. Таким образом, то, что владелец не имеет возможности использовать и не имеет знаний о том, как это использовать, не может считаться частью его богатства.

Еще одним озарением Ксенофонта стало предвосхищение им знаменитого изречении Адама Смита о том, что степень разделения труда в обществе неизбежно ограничивается степенью развития товарного рынка. Так, в важном дополнении  идеи Платона о разделении труда, написанном через 20 лет после «Государства», Ксенофонт говорит, что: «В небольших городах один и тот же мастер изготавливает и стулья, и двери, и плуги, и столы; и зачастую тот же самый ремесленник строит дома …», тогда как в крупных городах «многие люди требуют, чтобы в каждой отрасли работали специалисты» и, следовательно, «человек, занимаясь чем-то одним, очень часто даже менее напряженно, чем если берется за все, вполне способен заработать себе на жизнь». В крупных городах «мы находим, что один человек делает только мужскую обувь; а другой только женскую ... один человек живет тем, что кроит одежды, а другой тем, что их шьет».

В другом месте Ксенофонт в общем виде вводит важное понятие общего равновесия как динамической тенденции рыночной экономики. Так, он утверждает, что когда медников становится слишком много, медь становится дешевой и кузнецы разоряются и обращаются к другим видам деятельности, как это происходит в сельском хозяйстве или в любой другой отрасли. Он также вполне понимал, что увеличение предложения товара вызывает падение его цены.


С полным текстом первой главы книги можно ознакомиться на сайте

М. Ротбард "Экономическая мысль до Адама Смита", глава первая, часть четвертая



1.4 Досократики

Человеку свойственно ошибаться и даже совершать глупости и, следовательно, история экономической мысли не может ограничиться описанием одного только накопления и развития экономических истин. Она также не должна оставить без внимания ошибки, повлекшие за собой серьезные последствия, то есть ошибки мыслителей, оказавших, к сожалению, большое влияние на последующее развитие дисциплины. Одним из таких мыслителей был древнегреческий философ Пифагор Самосский (около 570–500 гг. до н. э.), который спустя два столетия после Гесиода основал школу мысли, утверждавшую, что единственной значимой реальностью является число.
Collapse )

Мюррей Ротбард ЭКОНОМИЧЕСКАЯ МЫСЛЬ ДО АДАМА СМИТА Глава первая, часть третья


1.3   Первый «экономист»: Гесиод и проблема редкости благ


Было бы заблуждением полагать, что древние греки были «экономистами» в современном понимании. Закладывая основы философии, они размышляли о человеке и его мире, и в их философствованиях попадаются отдельные элементы политико-экономических или даже строго экономических мыслей и идей. Однако трактатов по экономике per se никто не писал. Это правда, что термин «экономика» греческого происхождения и является производным от греческого oikonomia, однако oikonomia означает не экономика в нашем понимании, но «искусство ведения домашнего хозяйства», и в воображаемых трактатах по «экономике» обсуждалось бы то, что сегодня можно было бы назвать технологией домоводства – дело наверно полезное, однако это, определенно, не то, что мы рассматриваем сегодня в качестве экономической науки. Более того, существует опасность, избежать которой, к сожалению, не удалось многим способным историкам экономической мысли, усматривающим в обрывочных фразах древних мудрецов, знания, которые к сегодняшнему дню накоплены экономической наукой. Конечно, мы не должны упустить из виду никого из гигантов прошлого, и в то же время также следует избегать «презентизма» — зацикленности на нескольких непонятных фразах, когда превозносятся предполагаемые, но несуществующие предшественницы изощренных современных концепций.

Collapse )

Честь называться первым греческим мыслителем-экономистом принадлежит поэту Гесиоду из Беотии, жившему в очень ранней Древней Греции в середине VIII в. до н.э. Гесиод крестьянствовал в маленькой, самодостаточной сельскохозяйственной общине деревни Аскра, которую описывал: «тягостной летом, зимою плохой, никогда не приятной» (Гесиод, «Труды и дни», - перевод В. Вересаева). Поэтому он не понаслышке был знаком с вечной проблемой редкости, скупости ресурсов, которая так контрастирует с многообразием целей и желаний человека. Большая поэма Гесиода «Труды и дни», содержащая сотни стихов, предназначалась для сольной декламации с музыкальным сопровождением. Однако Гесиод не просто развлекал публику, он был дидактическим поэтом и часто прерывал сюжетную линию, обучая свою публику традиционной мудрости или правилам человеческого поведения. Из 828 стихов поэмы первые 383 посвящены фундаментальной экономической проблеме редких ресурсов, необходимых для достижения многочисленных и разнообразных человеческих целей и желаний.
Гесиод разделял всеобщий религиозный или племенной миф о «Золотом веке», о предполагаемом исходном положении человека на земле, которое было подобно эдемскому, о райском безграничном изобилии. В том первоначальном Эдеме, конечно же, не было никаких экономических проблем, никаких проблем редкости, поскольку все желания человека исполнялись мгновенно. Но теперь все стало по-другому, и «людям никогда не отдохнуть от трудов и горестей дневных и от гибели ночной». Причина такого униженного положения — всеохватывающий дефицит, результат изгнания человека из рая. В виду редкости, отмечает Гесиод, труд, материалы и время должны распределяться эффективно. Более того, редкость может быть частично преодолена только путем энергичного приложения труда и капитала. В частности, труд-работа — имеет решающее значение, и Гесиод анализирует жизненные факторы, которые могут побудить человека отказаться от богоподобного состояния лени. Первая из этих сил это, конечно, базовые материальные потребности. К счастью, однако, потребности подкрепляются социальным неодобрением лени и желанием подражать стандартам потребления, чтобы было «как у людей». По Гесиоду подражание приводит к развитию здорового духа соперничества, который он называет «хорошим конфликтом», важнейшей силой, помогающей избавиться от фундаментальной проблемы редкости благ.
Чтобы конкуренция оставалась честной и гармоничной, Гесиод энергично отвергает такие несправедливые методы приобретения богатства, как грабеж, и выступает за верховенство закона и уважение к правосудию, чтобы в обществе установились гармония и порядок, и чтобы конкуренция развивалась в согласии и справедливости. Совершенно очевидно, что Гесиод гораздо более оптимистично смотрел на экономический рост, труд и энергичную конкуренцию, чем это делали три с половиной столетия спустя гораздо более изощренные философы Платон и Аристотель.

Полный текст первой главы вы найдете на сайте "Библиотечки австрийской экономической школы"
Приятного чтения!